Зимородок

Ты лети – я тебя отпускаю. Небо – манит, Я сам это знаю. Только помни – Взлетишь слишком скоро - испугает тебя в выси холод и скует два крыла за спиною синей краскою иль голубою. Ты снижать высоту тогда станешь - Красным блеском огнище поманит. Ты, не зная огонь, увлечешься, Головешкою обожжешься. И теперь уже след ярко-алый На груди твоей будет усталой. Но тогда не забудь, Что летал ты, Что любил ты, И что страдал ты. И огонь принеси мне свой в лапках Зимородок мой, Божья птаха…* Эрику Клесту не особо повезло с именем. Хотя своя история того, почему его так назвали имелась, конечно же имелась. Как без неё. В своё время прабабушка Эрика Клавдия была угнана фашистами из родной деревни в трудовой лагерь. Причём, что характерно, не одна, а с детьми – их у молодой женщины к тому времени было четверо – Анюта, Тая, Генка и Васька. Самой старшей – Анюте к тому времени было уже семь лет, младшенькому Ваське – три года, и появился на свет он незадолго до той страшной войны, которая осталась в памяти навечно, и тут уж без всякого пафоса. Просто печальная реальность. Самой Клавдии на тот момент шёл двадцать шестой год, и её природную красоту и стать не смогли взять ни раннее замужество, ни тяжёлая работа, ни военные лишения, ни несколько родов подряд. Клавдия была вызывающе красива, и, оказавшись в оккупации, нарочно одевалась в обноски, носила на голове страшный драный платок, заматывая пол-лица, и никуда не выходила без оравы своих карапузов, количество которых как-то отбивало желание у немецких солдат проверять – а что там, под платком. Но вот, не убереглась. Неподалёку от родной деревни Клавдии появился партизанский отряд, немцы, как водится, попытались партизан изничтожить, не преуспели, но большая часть местного населения отправилась в Германию, отбывать трудовую повинность. Народ был не особо рад такой перспективе, но могли ведь всех пострелять и пожечь, так что путешествие на запад в телячьем вагоне казалось меньшим из зол. В Германии Клавдии повезло – она попала на хутор к немолодому солидному бауэру,** который женщину с детьми – редкий случай – искренне пожалел. К тому же Клавдия, которая чудом сумела сохранить детей живыми, работала не за страх, а за совесть, вкалывая как ломовая лошадь по двадцать пять часов в сутки, по-прежнему старательно пряча лицо за страшным платком. Так продолжалось до тех пор, пока к бауэру не приехал в отпуск по ранению с фронта сын-офицер, он-то и сумел разглядеть, какое сокровище скрывается под драным платком. Шансов отбиться у Клавдии не было никаких, к тому же офицер был молод, красив и неизменно вежлив, так что всё закончилось вполне закономерно. Офицер благополучно отбыл обратно на Восточный фронт, а Клавдия уже к исходу войны благополучно родила двойню – мальчика и девочку. Потом пришло освобождение, Клавдия вернулась домой уже с пятью детьми, забилась обратно в свою деревню и всю оставшуюся жизнь жила тише воды ниже травы – муж её сложил голову чуть ли в последний день войны, при штурме рейхстага, других родственников у женщины не было, кроме бывшей свекрови, которой она в первую же ночь с рёвом призналась в своём грехе. Свекровка была женщина мудрая, невестку осуждать не стала, благо дети все были живы-здоровы, а нагулянная дочка Танечка тоже радовала глаз красотой и здоровьем. А ещё Клавдия привезла с собой кое-какие ценности, сунутые ей напоследок старым бауэром, почерневшим с горя после гибели сына – пару брошек, несколько серебряных ложек и ножей, маленькие золотые часики, серёжки с голубыми камешками, гладкими, словно морская вода. А о том, что одного из двойни – маленького сына – Клавдии пришлось оставить на чужбине, упросил старый бауэр, она старалась не вспоминать. Да и жизнь была такая, что за лишние воспоминания могли отрезать хвост по самые уши. В деревне Клавдия жила тихо, с одной только мыслью – всех вырастить и выучить - много и тяжело работала, замуж вторично так не вышла – да и как? И молодые-незамужние в девках сидели по причине отсутствия мужского населения, а тут взрослая баба, вдова с кучей детишек… Трудно было, плохо, голодно, но выжили все. Правда, почти всё из отданного старым бауэром пришлось продать – дети есть-пить хотели, а родной колхоз, обеспечивая трудоднями, не всегда отдавал заработанное, отделываясь «палочками». Да и когда шестилетняя Танечка захворала воспалением лёгких, и фельдшерица только руками разводила, подразумевая, что девочка не жилец, но отправила всё-таки Танечку в больницу, в район, где её спасли дорогим американским лекарством с трудно произносимым названием «пенициллин», пришлось отдать золотые часики. Остались только серёжки с голубыми камушками, так похожими на глаза сына бауэра по имени Эрик, который называл её красиво, не по-здешнему, «Клаудиа…». Но серёжки Клавдия твёрдо решилась отдать Танечке в приданое. Все дети Клавдии выросли и выучились – Анюта – на агронома, Тая – на зоотехника, Васька стал механиком, а Генка – по шофёрской части пошёл. Сорок лет за баранкой. Но лучше всех устроилась Танечка. Поступив на надёжную и красивую, по деревенским меркам, специальность медсестры, она встретила хорошего парня и стала таким вот образом городской жительницей. Танечке повезло – её муж не имел близких родственников, зато имел неслыханную по тем временам для молодого человека роскошь – собственную отдельную квартиру в доме с высокими потолками, лифтом, горячей водой, газом и центральным отоплением. Правда и трудился он на благо Родины ударно, так что молодая семья славно зажила. Родила Танечка двоих – сына Святослава и дочь Анжелу. Муж похмыкал, на странноватое имя дочери, но протестовать не осмелился. Это у себя в цеху он - начальник, а вот дома бессменный рулевой – Танечка, и никак иначе. Такой уж выдался у Клавиной дочки характер – всю жизнь хотела выше головы прыгнуть, элитой себя показать. Правда, получалось не особо, ну так бодливой корове Бог рогов не даёт. О своём происхождении Танечка узнала доподлинно. Как ни странно, не расстроилась особо, даже обрадовалась. Это соответствовало её тайным мечтаниям – отец – офицер, из богатой семьи, недаром она так от всех остальных Клавиных детей отличалась. Имя Эрик ей тоже понравилось. Понравилось настолько, что она хотела бы так назвать сына или дочку. А что, женский вариант тоже неплохо звучит – Эрика. Но, это бы её муж не понял, несмотря на всю его терпеливость. Да и озвучить происхождение от отца – немецкого офицера, воевавшего на Восточном фронте, тоже было небезопасно. Так что Танечка всю жизнь холила и лелеяла знание о собственном высоком происхождении (со временем бауэр превратился в её воображении в представителя родовитой дворянской семьи) внутри собственной черепной коробки и никого этим особо не напрягала. Но Славка и Анжела выросли, попутно исчезла страна, именуемая СССР, дворянское происхождение из опасного стало модным, и назвать кого-либо из внуков именем Эрик стало для Танечки делом чести. Поплатились оба отпрыска. Сначала добродушный разгильдяй Славка, на которого мать никогда не возлагала особых надежд, женился на женщине старше себя с двумя дочерьми, и довольно быстро появилась третья, которую, чтобы чуток подсластить пилюлю матери, назвали Эрика или, по-домашнему, Лика. Мать более или менее смягчилась, к тому же Славка сумел открыть свой типографский бизнес, выстроил за городом дом, в котором и поселился с женой, приёмными дочерьми, которые умудрились сходить замуж и родить ему по внучке, а потом развестись. Родная дочь замуж не сходила по причине несовершеннолетнего возраста, но внучкой папу и маму в четырнадцать лет всё-таки осчастливила. Славка обещал выдернуть паршивцу ноги и не только, но Лика имени соблазнителя так и не назвала. Пришлось плюнуть и принять блудную дочь как есть, ибо Славка был из тех редких мужчин, которые и котёнка бросить не могут, что уж говорить о дочери и внучке. Картину мироздания дополняли две трёхцветные кошки и пять здоровенных собак дворянских кровей, смешанных настолько, что угадать предков этих страшилищ возможным не представлялось. Дом Славки был весёлый, напоминал из-за многочисленных гостей проходной двор, но все члены этого странного семейства умудрялись жить в своё удовольствие, а Славка, с неизменным пивом в одной руке и кем-нибудь из внучек в другой, царствовал над всем этим женским ареопагом, как некий патриарх. Из-за своей общительности и лёгкого характера Славка умудрялся дружить со всеми, врагов у него не было, а налаженный бизнес тёк как бы сам по себе, требуя строгого хозяйского ока только изредка. Так что мать смотрела на все эти выкрутасы и разгильдяйства сквозь пальцы, тем более, что Славка с Люсей исправно посещали постаревших родителей каждые две недели, набивая их холодильник дотуга. Лика тоже иногда приезжала с родителями, отдавая бабушке визит вежливости, хотя роды в четырнадцать было отнюдь не то, что бабушка одобряла. Но Танечка никогда не возлагала на Лику особых надежд, как и на её непутёвого папашу, так что подобие бабушкиной любви девочка всё же получала. Зато вот на сыне Анжелы Танечкины амбиции отыгрались по полной. Умница и красавица Анжела пошла по медицинской части, как и мать, выучилась на зубного врача, да и мужа себе выбрала с умом – спокойного, состоятельного и с перспективой, единственного сына немолодых родителей. А уж старший сын Анжелы взял всё лучшее от отца и матери – хорошенький кудрявый мальчик с тёмно-синим глазами, в детстве почти беленький, годам к семи ставший тёмно-русым. Естественно, Анжела назвала сына Эриком, а как же. Правда, Эрик Михайлович Клёст звучало как-то… не очень, но Анжела была хорошей умной девочкой и любила маму. Эрик рос добрым и послушным, но была в нём одна черта, которая заставляла маму и бабушку укоризненно качать головой. До определённого предела Эрик был очень покладист – в садике он спокойно глотал кашу и засыпал в тихий час, читал стихи на утренниках и спокойно надевал дурацкий костюм Петрушки, даже в нём умудряясь выглядеть красиво и достойно, в школе хорошо учился, не спорил с учителями, и получал грамоты за предметные олимпиады. А ещё ходил на занятия в изостудию, музыкальную школу и секцию спортивной гимнастики, но… Если уж Эрик с чем-то был не согласен, а такое случалось крайне редко, переубедить его было невозможно никакими уговорами, посулами, угрозами и даже показательной поркой. Да-да, было и такое, когда тихий и добрый Эрик изрезал дверь старшей по подъезду, вредной пенсионерки Козловой, бритвой, а на стене из баллончика написал: «живодёрка». Как выяснилось, пенсионерка Козлова самолично вызвала службу по отлову бродячих собак к дворняге Чапе, которую подкармливала во дворе малышня. И благо бы эти деятели увезли дворнягу по-тихому, так нет – устроили шоу днём на глазах у рыдающих, умоляющих «не трогать Чапочку» мелких. Эрик тогда уже учился классе в седьмом и считал себя вполне взрослым, но такого дерьма он не терпел, вот и отомстил злой бабке, а когда спросили – не стал отпираться. Попало ему от отца капитально, бабке пришлось поставить новую дверь, но Эрик так и не признал себя неправым. Причём, летом три месяца подрабатывал, но деньги за дверь отцу отдал. Вот такой он был, Эрик Клёст. Родителей и младшую сестру он любил, и дядю Славу, и всё его семейство, с одноклассниками дружил, в основном принимал этот мир таким, какой он есть с некоторой поправкой на ветер, и ничегошеньки не знал о том, через что ему придётся пройти в будущем. Может и к лучшему, что не знал. *Стихи Инны Сапеги. **Бауэр – зажиточный крестьянин.