Два капитана

Стоял обычный декабрьский ленинградский и бесконечный вечер. Или утро, или спрятанный в непроходимом тумане день, я не знаю... Не помню. Я задыхался своим родным городом. Задыхался уже как минимум двадцать лет, а то и больше. Каждый день я просыпался и шел, куда должен был, на учебу, в ночное утро, в душный автобус, в шумное метро, в морозный рассвет и куда-то дальше, где путь уже терял свои очертания и расплывался под мутью сотен других таких же точно дней... Вся моя жизнь - сплошной дождливый ноябрь, с колким туманом декабря и непролазной грязью ранней весны, не так уж часто прерывающийся на зелено-сиреневый май и как всегда неожиданно жаркий июнь. Но каждое утро, бесконечный обманчивый холод, не уходящий далеко от нуля, металлически острый ветер, промокшие ноги, платки по карманам, влажные сигареты, покрытая цыпками поверхность ладоней и тяжесть ремня от сумки на плече - как тяжесть целого мира, тяжесть низких непролазных туч и тон грязного мертвого снега у обочин. Это все окружало со всех сторон. Осуждающе-серо смотрело из-за запотевших окон автобуса. И спускалось за мной в метро на ногах, спинах и сумках людей, на их головах, потерявших цвет за тысячелетия зимней темноты. В какой-то момент все ненадолго освещалось пугливым, забитым и бледным, ленинградским небом, готовым в любую секунду расплакаться, так горько, так безутешно и так безразлично разрыдаться срывающимися с крыш льдистыми глыбами снежной воды. Но эти мимолетные дневные страдания я пропускал, сидя в теплых и не очень стенах, за криво заклеенными окнами и тяжелыми дверьми. Учился... Да уж, учился. Высшая математика и совсем уж какая-то заоблачная физика не приносили почти ничего, кроме усталости гранитных плит Невы, непроходимости красных кирпичных стен Треугольника и боли истоптанного, угасающего в муках снега, зачем-то зацепившегося за те места, где его не могли убрать сразу. Но я учился. Потому что так надо. Потому что удовлетворение от монотонности функций и необходимых и достаточных условий их экстремума снисходило порой, как ангел с Александрийского столпа, такое постороннее, выстраданное и тяжелое, но все-таки, как бы там ни было, вселяющее надежду. На то, что еще не все потеряно. Решу это - решу и сложнее. Как-нибудь закрою сессию. Как-нибудь доживу до весны. Перебьюсь до стипендии... Выдержу все это, только если найду выход. И я нашел его. Выходом была музыка. Самым прекрасным и легким выходом на свете. Отнимающим так много времени, но дающим еще больше. Дающим возможность и законное право видеть красоту, недоступную толпе. Видеть скрытый смысл, которого нет. И дышать не воздухом, нет. Дышать поиском вдохновения и одной только мыслью: как это все превратить в музыку, в кучу слабо связанных слов, которые чудесным образом могут выразить то, чего никогда не сказать прямым текстом. И тогда каждое утро, каким бы скользким и подлым оно ни было, становится особенным. Оно освещается маревом оранжевых фонарей и волшебными отражениями их огней на подтаявшем льде. От запаха грязного автобуса больше не мутит, стоит рассказать себе о нем текстом песни. Серое небо открывает свои невидимые звездные тайны и совершенные истины. Темные подворотни особенно романтичны. Как и тянущие в объятья безумия желтые дворы-колодцы, и проезжие улицы, и одинокие пустыри, и голые деревья на них. Люди в метро перестают быть посторонними - они все актеры в гениальных фильмах по мотивам моих мыслей, которые послушны только музыке. Это моя красота. Только моя. И только я могу поделиться ею со всеми, пусть они не поймут. Таким был и тот обычный декабрьский ленинградский и бесконечный вечер, в котором я встретил его. Сережу. Вот так. И красота, и музыка были и до него. Он не был первопричиной всех моих песен. Их первопричиной был мой родной город. И моя жизнь. Мое детство и мои электрички до залива и обратно. Сережа появился уже потом. Но среди всех моих впечатлений он занял почетное место. Будто все, что было до него, составило из себя трон, который он благополучно захватил. Раз и навсегда. Однажды декабрьским вечером. Я не помню этот день. Он предательски затерялся среди толп декабря, ну и бог с ним. Я не помню, было ли утро, или вечер, или спрятанный в непроходимом тумане день. Я не помню, кто нас познакомил и где мы впервые встретились. Нет того четкого момента, когда я узнал Курёхина. Тот декабрь перетек плавно, из месяца, в котором я еще был таким как раньше, в месяц, в котором появился мой капитан. Капитан... Нет, тогда он не был еще капитаном. Он был замурыженным в грязных ленинградских блокадных сугробах мальчишкой. Темноволосым и сероглазым, улыбающимся каждый раз неповторимой улыбкой. Он был таким красивым. Он говорил так много. Он врал как дышал - постоянно и упоительно. А я поначалу и довольно долго воспринимал его слова всерьез. И так долго не понимал, зачем он обманывает. Уже потом стало ясно. Он никогда не ставил себе целью кого-то обмануть. Ему это было не нужно. Просто правда и вымысел генерировались в его голове одновременно и перемешивались в какие-то невероятно складные, как классическая музыка на слух, сказки. Я все слушал его, развесив уши, все верил ему, все пытался понять его слова, пропустить их через себя. Бесполезно это было с самого начала. Но не тогда. Тогда в декабре он вышел, словно солнце на рассвете из-за гор. В какой-то момент он оказался наверху, лестничным пролетом выше. И я уже знал его. И казалось, знаю уже тысячу лет, а на самом деле только несколько дней. Несколько дней. За них я уже изучил его лицо до боли в памяти, его глаза - до последней серой крапинки на зелено-голубом. Его руки, идеальные, созданные, чтобы нежно пытать музыкальные инструменты. Его волосы, его улыбка. И его голос, напоминающий неуверенное потрескивание впервые растапливаемой в середине дождливого сентября печки. Я не знал его совершенно, но Курёхин с первой ускользнувшей встречи был таким. Давно знакомым, родным, любимым, простым и как будто бы даже понятным. Я не знал его, но долго прощался с ним, незнакомым, после чьего-то веселого двадцатилетнего юбилея и застолья у одного из всеобщих друзей. В тот декабрьский вечер кто-то выудил из ниоткуда гитару. Кто-то проронил "Аквариум". Кто-то, обратившись ко мне, попросил: "Спой, эту... как там..." А я подогнал остатки пересоленного оливье и послушно протянул руки к передаваемой с другого конца стола гитаре. Я был всегда готов. И всегда рад поплескать вокруг неземной красотой и не без гордости похвастать, какой у меня мелодичный голос и как он может бултыхать крыльями под запыленным высоким потолком, словно забывшая уснуть по зиме бабочка-капустница. Я принял в руки гитару и сразу растекся вокруг нее, ласково обнимая. Это уже было профессиональной привычкой. Обвивать инструмент собой и наклонять голову поближе к струнам, и только так сливаться с ними в одно целое. Я сжал пальцами непослушный гриф и бросил взгляд на человека напротив. На другой стороне стола сидел он. Серёжа. И то ли я уже знал его тогда, то ли видел впервые. Он сидел, сливаясь цветом фланелевой серой рубашки с диваном. Растрепанный, с блуждающий постоянной полуулыбкой, не отрывая внимательных безумно красивых глаз от журнала(кажется, это был голубовато-бежевый "Новый мир"), болтал с кем-то, при этом жуя кусок хлеба. Я весомо кашлянул. Захотел привлечь внимание всех в комнате. Ведь я собирался петь, и тогда был уверен, что осуществляю что-то вроде очередного второго пришествия, а значит, всем стоит замолкнуть и устремить на меня завороженные взгляды. И я добился своего. Серёжа посмотрел на меня. Улыбнулся чуть ярче и замолчал. Господи, замолчал! И надо мной тут же повисло ощущение, что весь мир притормозил на секунду, чтобы прислушаться ко мне. Таких крыльев я еще не получал. Все слова всех песен мигом вылетели из головы, но пальцы автоматически прошли по слабо натянутым струнам, вырывая безмолвные стоны удовольствия из моего слуха. И моего Ленинграда, самого прекрасного города на земле... Я так и не спел в тот вечер. Кто-то кого-то не так толкнул, началась суматоха, сначала смех, потом драка, ругань. Аквариумное настроение затихших ягнят как ветром сдуло. Один нетрезвый парень не к месту вспомнил, что я брал у него в долг и обещался вернуть неделей ранее. Пришлось поспешно ретироваться с вечеринки, но в образовавшейся неразберихе это было не так то просто. И так вышло, что Серёжа все время оказывался где-то поблизости, среди людей прижимался к моей груди плечом, кричал на кого-то ужасным матом, толкал меня к выходу в узком темном коридоре огромной коммунальной квартиры. Соседи орали, что вызывают милицию. В одной из распахнутых настежь дверей плакал ребенок. На кого-то не было Сталина. А кого-то было некому пороть. Все как всегда. Я выскочил из того бедлама на тускло освещенную лестницу древнего дома в самом конце Английского проспекта. Где-то совсем рядом стояла закованная в декабрьский лед Фонтанка. От нее веяло могильным заливным холодом даже сквозь толстые бетонные стены. Я сбежал на один лестничный пролет ниже и остановился, застегиваясь и обвязывая шею шарфом, а когда поднял взгляд, увидел стоящего на площадке несколькими метрами выше Сережу. Мы болтали. Он говорил мне что-то, не откладывающееся в памяти, смеялся, кидался в меня корочками хлеба, опасно перевешивался через перила, бросал в пролет горящие спички и ни секунды не мог стоять на месте... А я все смотрел на него снизу вверх, отвечал невпопад, все пытался сказать что-нибудь остроумное, но каждый раз только замолкал, позволяя Серёжиному голосу забираться мне в уши и под куртку, чтоб полз по спине цепкими печными лапами с колкими коготками погасших углей. Какие-то люди проходили мимо, хлопали меня по плечу, прощались с Серёжей, а мы все стояли на лестнице и трепались. Я не помню, о чем. Он самозабвенно врал, выдумывал и фантазировал, а я слушал и готов был стоять так вечно. А ему надоело. Он быстро скрылся в дверях квартиры, и я понял, что прошло всего несколько минут, а вовсе не несколько солнечных дней. Темно-зеленые стены лестницы перестали распускаться розовыми цветами и белыми лилиями. Лампочки в пролетах замерцали. Я пошел домой. Через весь город, загребая ногами льдистые лужи и все беспросветнее простужаясь. Я был так счастлив тем декабрьским вечером. И даже не потому, что город был как всегда прекрасен. А потому что Серёжа, а что его зовут именно Серёжа, я слышал из разговора - сам я по имени к нему так и не обратился. Так вот Серёжа был совершенно особенный. Не просто красивый, но волшебный. Из тех удивительных людей, к которым волей-неволей тянешься, потому что они яркие, как солнце. За которыми идешь, потому что след их выложен звездами... Пока я добрел до дома, я сложил в уме не меньше десятка восхитительных песен. И все они, наверное, стали бы самыми лучшими. Но я слишком устал, чтоб записать, и благополучно забыл их все тем же вечером. И совсем не жалел об этом. Потому что точно знал, что песен будет еще очень много.