Два капитана

С тех пор прошла пара недель, протянувшихся как високосные годы. А впрочем, может, действительно утекло намного больше воды, чем обманывал календарь. Наверное, прошла пара лет. Я стал старше. Не следил за неделями, в душе надеясь, что так они пойдут медленнее. У меня совершенно ни на что не хватало времени. Я был по уши в сессиях, обязательствах, странных песнях и бесконечных простудах. И я сам себя в это старательно загонял. В тарахтящих трамваях и трепещущих электричках, не выпуская из рук манускриптных конспектов и пытаясь отделить в голове тексты песен от строчек формул, вечно уставший, я ждал только одного. Когда начнется весна. Весна не этого года, а весна вообще. Чтобы моя беспробудная зимняя осень, в которой я родился, вырос и прожил так долго и которую так любил, закончилась. Я умел любить ее, но ей в любом случае пора бы уже было заканчиваться. Я хотел этого больше всего на свете. Я хотел весну на своей улице и в своем городе. Меня все больше тянуло на Васильевский остров. Именно с Гавани доносились вести от теплящегося над заливом легкого апреля. Того самого, что неизменно идет за мартом. Мартом - бетонной плитой над городом, затученной, серой и холодной. Мартом - недовесной, лишившейся снега, но все еще дрыхнущей. Мартом - тяжелым испытанием, Ленинградским государственным университетом имени Жданова и факультетом прикладной математики. Времена года окончательно сместились. Чертов март растянулся на неторопливые полугодия, полные головной боли и недосыпания. Страха, что завалюсь на следующих экзаменах, что пропаду окончательно под грубой толкотней никак не уймущегося свистящего острого снега-пороши. Выручит только апрель. Выйдет из-за одной из крыш Коломны вместе с впервые продравшим глаза солнцем. И повеет теплом, какого не было уже тысячи лет. Настоящим теплом, не духотой застенков и вагонов, а свободным и сладким ветром с Невы. К этой грани весны я подходил все ближе. И подошел, наконец, вплотную. Это случилось, когда я столкнулся с одним из старых-престарых знакомых, которого знал очень давно. Настолько давно, что не помнил, в каком веке и в какой стране мы познакомились, и насколько были близки, и почему перестали потом общаться. Все было и так понятно. Мы встретились в декабре, на углу Английского и Фонтанки. Перестали общаться, потому что он ушел с лестничной клетки обратно в квартиру, а мне было пора домой. А близки мы были как небо и земля. Долгожданная весна пришла вместе с Курёхиным. В тот самый момент, когда он, по второму или бог знает по какому разу, появился в моей жизни. Чтобы больше никогда ее не покинуть. Чтобы стать моим лучшим другом, так быстро и так естественно, будто так всегда и было. И никогда не было. Он всегда ускользал от меня. Ускользать - было его естественным состоянием. Изменяться, вводить в заблуждение и убегать, подобно первой теплой апрельской ряби на пруду Летнего сада. Когда туда впервые после зимы выпустили лебедей. Двух огромных белых птиц, разжиревших и искрящихся ослепительным пухом после неподвижной зимы в вольере зоопарка. Они были прекрасны, эти царственные неуклюжие курицы. Это Серёжа заметил их. Мы с Курёхиным совершенно случайно столкнулись в тот апрельский день в Доме Офицеров на Литейном. Туда регулярно сгоняли студентов для идеологически-просветительных целей. Идеологию моя голова принимала слабо, так же слабо сопротивляясь. Куда больше меня приводил в уже привычный и спокойный и даже немного циничный восторг огромный актовый зал со скульптурами на бесконечно высоком потолке и захватывающим дух простором. Это древнее здание, которое было старше не то что меня, но и всей моей страны, не могло не поражать. Оно было мощным грандиозным следом, наскальным рисунком, настолько величественным, что даже у самых последних варваров не поднялась бы рука его уничтожить. Посреди Ленинграда стоял здоровенный кусок огромной, великолепной и давно погибшей цивилизации, которая в укромных мыслях представлялась мне затонувшей Атлантидой, - одряхлевшей уставшей Российской Империей. Дом Офицеров видел и царей, и великих героев, и капитанов, и адмиралов, лучших из лучших и достойнейших из сильнейших, какие только топтали землю в конце девятнадцатого века. Именно это здание, не Эрмитаж, не один из десятков дворцов или храмов, а именно это заставляло меня затаивать дыхание каждый раз, когда я проходил сквозь тяжеленные темные двери. Наверное, дело в том, что именно в Доме Офицеров я отсиживался чаще всего, постепенно изучая его до той степени, при которой можно всем сердцем полюбить огромный загадочный замок, зная каждый его закоулок и чувствуя себя таким уютно ничтожным и крошечным под высокими сводами. Я не знал каждого закоулка, но я знал, сколько покрытых истертой ковровой дорожкой ступеней содержит в себе парадная лестница в вестибюле. И сколько светло-зеленых арок, в которых можно ненароком заблудиться, таится в тусклом освещении первого этажа. И как нелепо выглядит красное знамя посреди лепнины из эстляндского мрамора. Мозаичные двуглавые орлы с пережившей все революции усмешкой смотрели со стен. Русский стиль, перемешенный с фигурной готикой, удивительный и неохватный, казалось, дремал. И дремал он с самого момента завершения постройки. И именно поэтому так безболезненно отдался в руки новой власти. Теперь он раз в год приходил в себя, вполглаза присматривался к студенческим творческим вечерам, вполуха прислушивался к пламенным речам об итогах очередного съезда партии, и, убедившись, что все как всегда, засыпал вновь. И я знал, что Дом Офицеров будет всегда так спать. Менять названия, обедняться и обогащаться, стоять темной кирпичной глыбой еще годы и годы. И возможно, если моя страна однажды прекратит свое существование, то он не сразу это заметит. В очередной раз безразлично проснется, и поймет, что молодежь стала какой-то другой. И другой флаг висит над парадной лестницей, и другая музыка играет в актовом зале, и совсем другие слова произносятся. Ему будет все равно. Уже кто-то другой, а не я, поймет и полюбит его. Я любил оставаться в этом здании, когда большинство из моей группы, да и вообще все студенты смоются. Когда станет безлюднее, и от монолитных стен повеет вечностью. В таком случае велик шанс того, что на меня накинется какая-нибудь уборщица, но всегда можно отмазаться, будто я не хочу торчать в очереди в гардеробе или ищу туалет. Так я сделал в тот день. Пожирая глазами уже знакомые стены и барельефы и ведя рукой по лоснящимся дубовым перилам, я направился к атриуму. Я никогда не видел, чтобы там горели электрические лампы. Они были вроде как не нужны. Даже в спускающихся сумерках, огромные окна освещали пространство серым, каким-то космическим светом. Делали пустые внутренние залы неземными. Но по дороге к нездешним далям я столкнулся с кем-то знакомым. Не сразу узнал. Сперва почувствовал, как повеяло декабрем, пересоленным оливье, ржаным хлебом и впавшей в кому Фонтанкой. А потом самые красивые глаза, какие я только видел, ловко выудили из памяти все остальное. Мошенническую улыбку, веселую болтовню на промерзшей лестнице, "Новый мир", камуфляжный голос... Как же его зовут? Не успел я сообразить, как он сам напомнил. Разразился светом, словами и радостью: "Что за поганое место, а? Давай свалим из этой богадельни..." Вот так всегда с ним. Он стоит посреди дубового фламандского стиля, роется, ищет что-то в карманах, улыбается, обманывает меня... Я и сам рад обманываться. Дом Офицеров превратится в какую-то затхлую подземную пещеру, как только Серёжа уйдет из него. И у меня нет другого выхода, кроме как пойти за Курёхиным. Терять его слова в гулком эхе шагов и слегка задыхаться, осознавая, как божественно от него тянет весной. Он сам весна... Мы как лучшие друзья скатываемся кубарем в гардероб и не застегиваем куртки, когда выходим на улицу. Потому что солнце, которое еще утром шлялось где-то на другой стороне планеты, теперь ловит своими лучами Курёхина. Именно его. Ловит, с нежной апрельской улыбкой гладит по плохо выбритым щекам, целует в обветренные губы и играет воротником его свитера. И так любит его, как только солнце может любить свой лучший цветок. А Курёхин и от него, от солнца, отмахивается. Вот еще. Он не собирается нежничать. Он и солнце обманет и солнечное сердце разобьет. Он идет быстро. Переходит дорогу в неположенном месте, перескакивает через подсохшие лужи, щурит глаза и болтает. Я все пытаюсь поспеть за ним, но не получается. Идти рядом с ним трудно. Можно чуть позади, чуть впереди, сбоку, все время оборачиваясь на него, но не рядом. Он сам как солнце, а все вокруг него - это планеты, что вращаются, без права приблизиться или уйти, пока он не отпустит. Я смотрю на него и не верю. Что бывают такие люди. Что они ходят по тем же улицам, что и я. Что я дышу одним с ними воздухом. Нет... Не одним. Я все-таки вычисляю необходимую ширину шага, чтобы идти худо-бедно рядом. И теперь уже думаю только о том, чтобы слушать то, что он говорит. Пытаться как-то ответить, оспорить этот бред, но в этом нет необходимости. Он уже перескакивает на другую тему. Он уже освещает другую галактику. Я чувствую себя беспомощно и немного глупо рядом с ним. И особенно - когда наши руки иногда соприкасаются при ходьбе. Мне неловко... Но разве могу я отойти? Засунуть руку в карман? Согнать, в конце концов, с лица бестолковое выражение? Нет, не могу... Моя весна наступила. Моя весна идет рядом. Моя весна, которой я касаюсь рукой. Случайно. Моя весна чему-то страшно удивляется и резко сворачивает поперек Кирочной. Ах вот оно что. В пруд летнего сада выпускают лебедей после зимовки. Как кстати. Серёжа подходит к парапету и с восхитительной улыбкой, от которой последний грязный снег под деревьями тает, смотрит на пруд. На нескольких работников, что с криками выгоняют грузного лебедя из переноски, пока другой, уже плюхнувшись в воду, удирает как можно дальше от берега. Что мне лебеди? Я смотрю на Серёжу. И это удивительно. Видеть такую небывалую заинтересованность на его лице. Видеть лебедей в его глазах. Шикарных белых птиц, богатых красавцев, с гнутыми шеями, жемчужными хвостами и оранжевыми плоскими клювами. Их все еще немного нервный, но уже царственно-плавный ход по темной воде... Курехин цокает языком и поворачивается ко мне. - Надо будет ночью прийти и изловить этих индюшек, пока они не освоились. Наверняка на берег вылезут, тупые твари. Ты когда-нибудь ел лебедятину? Потрясающе! На вкус как свинина... - Но... Ты чего... Они такие красивые... И их охраняют... - Впрочем, это уже бесполезно. Его не переспорить. Я сам не разбираю, что говорю. Мое сердце выслуживается перед ним и старается стучать сильнее, когда он смотрит на меня. Когда первое в моей жизни солнце свило себе гнездо в его растрепанных волосах. Навсегда поселилось в нем. Солнцу никто больше не нужен на этой земле. Пусть все лебеди передохнут и орлы упадут со стен. Разве это имеет значение, когда сама суть весны пожимает плечами и ухмыляется... Мы таскаемся по Ленинграду и расстаемся через несколько часов. Нам с Серёжей не по пути. Он почему-то начинает выкобениваться и настаивает на том, чтобы я пошёл с ним. Ему, видите ли, одному скучно. А я уже успел почувствовать себя опытным солдатом и знаю, что ему просто некому будет вешать лапшу на уши. За то время, что я провел с ним, я устал как собака. И просто не выдержу больше. Ведь у меня завтра дифзачет по матану. А до дома так далеко. Курёхин не выглядит ни капли усталым. Он по-прежнему фонтанирует энергией и электричеством. И притяжением, таким мощным, будто меня физически держит моя орбита, успевшая проложить свой путь вокруг него. И я чувствую себя достаточно счастливым. Мне не хочется расставаться с ним, но я и так переполнен. Нет. Умею же я говорить "нет"? Конечно умею. И я говорю, что мне надо домой. И, покрываясь неприятной гусиной кожей под его недовольным взглядом, разворачиваюсь и иду по направлению к ближайшему метро. И схожу с ума от желания обернуться. Посмотреть на него. Еще раз. Еще один только. На углу Садовой и Гороховой я оборачиваюсь и не вижу его. По тротуару спешат только посторонние, уставшие, хмурые ленинградцы. Ну конечно. И след простыл. Он не умеет стоять на месте. В ту же секунду солнце скрывается за ближайшей крышей. Ну да. И тебе давно пора. Беги за ним вслед, раз уж ты так его любишь. Убирайтесь оба. Порыв ветра бросается на меня из подворотни. Я застегиваюсь. Температура стремительно падает, словно камень на дно пруда Летнего сада. Закат обрушивается, словно занавес. Слишком быстро. Руки мерзнут даже в карманах. Вот тебе и весна. Всю солнечную радость, что я получил сегодня подозрительно быстро, выбивает из меня столп пыли из-под колес проехавшего мимо автобуса и чувство обиды. Мучительнейшей обиды, что никакие мы не друзья. И я ему не нужен. И он мне тоже тогда не нужен. Я сам справлюсь. Да! Пошел он к чертовой матери, хвастливый брехун. Я спускаюсь в метро на Сенной. Чуть не падаю на эскалаторе, а на станции, проклиная все на свете, понимаю, что посеял ключи от дома. Мама не раз говорила мне не носить их в кармане. Родители на работе, и домой будет не попасть... Проклиная судьбу, усаживаюсь на скамейку и закрываю глаза. Подходит мой поезд и я все-таки поднимаюсь, давя в себе желание то ли расплакаться, то ли разматериться. Вот мои двери. Отрываются. "Сенная площадь. Следующая станция Технологический институт. Переход к поездам второй линии." И внезапно меня сбивает с ног и одновременно удерживает от падения какой-то ураган. Ураган оказывается всего-навсего Серёжей Курёхиным, весело улыбающимся, смеющимся и сжимающим меня в железных объятьях. "Твои ключи? Твои, дурья ты голова? Сейчас бы так и уехал!" Я оказываюсь прижат носом к вороту его куртки. И от нее пахнет свободой, солнцем и весной. Я невнятно ругаюсь и отбираю у него свои ключи. Тяну, он не отдает. - Спасибо сказать не хочешь? - Он светится от гордости, что все так ловко обстряпал. Но и я не настолько наивен. - Пошел бы сразу со мной. Зачем по карманам лазить? - Улыбка сама собой лезет мне на лицо. Я пытаюсь ее согнать, но дурацкая радость распирает изнутри. - Чего это? Ничего я не лазил. Это ты раззява, - он ловко изворачивается и треплет меня по голове. Я сбрасываю его руку и ловлю ее. Она теплая и мягкая. Она самое лучшее, чего я когда-либо касался. И мне кажется, что я ее ненавижу. - Куда тебе? - Картинно приподняв брови спрашивает он, медленно забирая у меня свою руку. - Мне на Электросилу. Он и это знает. Откуда только? Да я, наверное, сам не заметил, как сболтнул. Но неужели он хочет со мной? Зачем ему это? Нет. У меня нет времени выяснять причины. Я приму как данность. Как снизошедшую благодать приму этот свет, спустившийся под землю. И мне не по себе от мысли, что это из-за меня. Я волнуюсь и не нахожу места своим рукам. Я ужасно боюсь неловкого молчания, и все никак не могу усвоить, что с Серёжей молчание невозможно. Он стоит рядом, зажав меня в угол в полупустом вагоне. Покачивается в такт грохота колес и иногда почти касается носом моей щеки. Я мог бы думать, что это затем, чтоб я слышал его слова. Да, наверное за этим, зачем же еще? У меня от его разговоров и так голова идет кругом, а он все наваливает с горой информацию, выдуманную и ненужную мне. Я все-таки решаю попросить его заткнуться хоть на минуту. И поворачиваю свое лицо к его лицу. И его глаза близко. Они по-прежнему внимательны и с поддельной серьезностью и сумасшедшинкой улыбаются, торопятся, охватывают собой целый мир, и уж меня подавно. Слова застревают в горле, теряются по дороге и на выход срываются только: "Нам скоро выходить". Мне кажется, что я его ненавижу. Мне кажется. Доехав до Электросилы, я уже чувствую себя героиней любовного романа. Так глупо. И так восхитительно. Меня переполняет счастье от того, что он так близко. Что не держит дистанцию. И так смотрит в мои глаза. Так наклоняется, случайно касаясь ухом моих губ, когда я все-таки решаюсь ему что-то ответить. Я со смехом отталкиваю его голову, впервые пройдясь пальцами по мягким темным волосам. Бабульки напротив косятся на нас. Серёжа лучезарно им улыбается, а они поджимают губы. Совсем потеряв все приличия и ориентиры рамок дозволенного, чувствуя, будто бы я надрался и не стою на ногах, я падаю вперед, хватаясь за ворот его куртки. А он меня мимолетно обнимает. Подхватывает, возвращает в вертикальное положение и начинает строить бабулькам рожи. В этом весь он. Весь любовный роман трещит по швам, когда уже на подъеме на Электросиле, он внезапно вспоминает, что ему срочно нужно на Балты. Бросив мне: "Пока! Увидимся!" - он за считанные секунды растворяется в неизвестности. Ускользает сквозь пальцы. Исчезает. Снова обманывает мои ожидания. Снова подтверждает, что от него можно ждать чего угодно. Но я больше не чувствую себя обиженным. Брошенным - да. Но по-прежнему немного нетрезвым, вдоволь навеселившимся и приятно уставшим. Печально вздыхая и рассматривая на удивление чистое небо с умытыми звездами, я иду домой, прикидывая, когда у меня в последний раз были такие счастливые дни. Спокойные ночи, счастливые дни. Я не готовлюсь к завтрашнему матану. Я запираюсь с гитарой в ванной и до полночи бренчу на ней, пока соседи не начинают стучать по трубам. Тогда я укладываюсь спать, оставив попытки перестать улыбаться. Долго не могу уснуть, дышу пролезающим сквозь все еще заклеенные окна весенним воздухом, ворочаюсь. И думаю только о том, когда я смогу снова его увидеть.