Тьма сгущается

Tried to walk together, but the night was growng dark... (Hymn for the missing) Мила почти вбежала в дом, на ходу раскутывая шаль и все еще посмеиваясь над последней шуткой. Навстречу ей торопливо поднялся муж, выразительно прижал к губам палец, указывая на крепко спящего Бэя. Мила с разбегу остановилась, подавила смех и, преувеличенно вздохнув, закатила глаза. - Давно он спит? - все же понизив голос, легко спросила она, стягивая с плеч шаль. Прежде чем Румпельштильцхен, бережно вынимавший руку из ладошки сына, успел ответить, она взглянула на прялку, и ее брови сдвинулись. - Снова играл в няньку?- сухо спросила она, вскидывая на него глаза, из которых исчезли последние искорки веселья. - Ему давно следует засыпать без капризов. А тебе- не потакать ему. Румпельштильцхен, до этого слушавший ее молча, обернулся к ней. - Как это делаешь ты? - без интонации спросил он. Просто спросил. Мила сглотнула. - У меня осталось три монеты,- жестко выговорила она. - Слышишь? Если не закончишь заказ... - Закончу,- перебил он ее, отходя от постели сына. - Сколько ты оставила в таверне?- все так же ровно спросил он, протягивая руку к стоявшей у стены за ее спиной палке. На лицо Милы вновь легло жесткое выражение. Скрестив руки на груди, она слегка повернулась так, чтобы стоять между мужем и тростью. - Хочешь и этого меня лишить? - с вызовом, но и неподдельной горечью спросила она. Он хорошо знал этот ее тон. А она знала, как он действует на него. Из карих глаз исчез упрек, они подернулись болью, он чуть отступил, нервно стиснул пальцами край стола и склонил голову, словно соглашаясь с ней. - Мила, я... делаю, что могу,- глухо проговорил он. - Что можешь? А что ты можешь? С тех пор, как ты вернулся с этой проклятой войны? Ты ничего не видишь, не замечаешь? Ты изменился, стал другим. Тебе ни до чего больше нет дела! Да будь на то твоя воля, ты бы из хижины шагу вон не сделал бы! Так бы и сидел возле прялки, и Бэя рядом держал бы. Он молча слушал ее, все еще не поднимая головы, так, что рассыпавшиеся длинные волосы скрывали лицо. Мила замолчала. Через мгновение ее глаза смягчились, она сжала руки, тесно сплела пальцы. Заговорила тихим, прерывающимся голосом: - Румпель...Я не могу так больше. Я не знаю, что там творилось, что ты видел, что пережил. Не знаю, смогу ли я помочь тебе. Но мне это нужно, нужно, чтобы помочь нам обоим. Она порывисто сделала к нему шаг, коснулась его безвольно повисшей руки. - Расскажи...- попросила она. Она видела, как по его лицу пробежала спазма боли, как участилось дыхание, чувствовала, как навернулись на его глаза слезы. - Я..., он резко отвернулся к огню, быстро, нервно провел рукой по лицу, она видела, как сильно дрожала его рука. - Я не могу,- почти прошептал он. Она резко откинулась в сторону. Несколько минут в лачуге висле тишина, прерываемая его тяжелым дыханием и ее невысказанными словами. - Я пыталась помочь тебе,- новым, не слышанным им раньше от нее тоном сказала она. - Я старалась. Понять, поддержать в тебе остатки гордости, самоуважения. У тебя их никогда не было в избытке, да ведь? Он вздрогнул от этого ( тоже нового) оттенка презрительной насмешливости в ее голосе. Ко всему этому он привык. Но не от нее. Мила еще жестче усмехнулась, когда, будет пытаясь укрыться от ее слов, он инстинктивно придвинулся к стене. - Ты считаешь, что тебя изменила война. Знаешь, почему? Потому что тебе легче думать так. Легче забыть, что ты всегда был таким- прятался от жизни, от шума, от людей. От себя, от нового дня. Отступить, промолчать, забиться в угол- вот что легче всего для тебя. Просто теперь у тебя появилось оправдание. Ты воевал, был ранен. И теперь тебя - вслух - никто не назовет трусом. Хоть он и не шевелился, ей показалось, что при этом слове в его фигуре,лице словно появился новый надлом. - Но правды это не изменит. Ты был им. И им ты остался. Теперь он поднял голову. - Ты сам это знаешь,- вполголоса закончила она. Он взглянул ей в глаза. Открыто, не пытаясь - больше не пытаясь - защититься от ее слов, от того, что он читал в ее глазах. От ее слов. От правды. От боли. Мила судорожно вдохнула, пытаясь подавить поднявшуюся в ней жалость к нему- ту абстрактную жалость, которую она почти автоматически испытала бы к любому беспомощному человеку, которому только что нанесли удар. Но это ничего не меняло. И уж точно не прибавляло в ней любви к нему. Хватит с нее сочувствия, сострадания. Хватит с нее всего. И Румпельштильцхена - тоже. Он все еще смотрел на нее- не моргая, не шевелясь, словно ожидая очередного удара и спрашивая себя, выдержит ли его. - Я ухожу,- решительно объявила она, опасаясь, что он вот - вот заговорит, станет упрашивать ее, умолять, а ей невыносимо будет слушать его, смотреть на сбегающие по его щекам слезы. - Вернусь поздно, не жди. Он как-то неуверенно, точно вслепую, отвернулся. И еще несколько минут не двигался, даже после того, как за ней с шумом захлопнулась дверь. Не двигался, пока не услышал сонный голосок сына. - Папа...,- позвал малыш. - Я тут, - сдавленным голосом проговорил он. - Спи, сынок, еще не утро. Бэй свернулся клубочком, сладко зевнул. - Тогда я еще подожду свою лепешку, - пробормотал он. Румпельштильцхен выждал несколько минут, пока малыш не уснул вновь. Доковылял до прялки, почти машинально взялся за нить. Несколько минут он пытался прясть, но нить то и дело обрывалась в дрожащих пальцах. Наконец обе руки упали на колени. По лицу уже давно беззвучно бежали слезы. Потому что все, что сказала Мила, было правдой. Этим вечером Мила встретила капитана Джонса. (Окончание следует)