Тьма сгущается

Thought you were beside me but I reached and you were gone © (Hymn for the missing) " - Такое ощущение, что когда-то тебя сильно ранили, но ты не хочешь, чтобы об этом узнали. Ты ищешь помощи и не находишь ее. Люди смотрят на тебя, удивляются. Они не понимают, что чудо в том, что ты все еще стоишь."(с) Бэй опрокинул себе на нос кружку, старательно ловя языком последние капельки молока. Покончив с этим, он с сожалением поставил ее на стол и, положив голову на локоть, засмотрелся на разгоравшийся в очаге огонь. Вошедшая Мила шумно сбросила дрова возле двери, стряхнула прилипшие к грубому сером переднику опилки и наклонилась над огнем, помешивая в котелке суп. - Допил?- спросила она, мельком глянув на стол. – Беги поиграй. Бэй нерешительно поерзал на скамейке и чуть застенчиво взглянул на мать из-под густой, неровной челки. - Мам, а почему... Мила рассеянно потянулась за солью, не вслушиваясь в вопрос сына. - А почему ты дружишь с тем плохим дядей? Мила опустила обратно в котелок поднесенную было к губам ложку. Сдвинув брови, она резко обернулась к сыну; мальчик теребил в руках концы служившей ему поясом тесьмы, терпеливо дожидаясь ее ответа. Машинально отметив жест, Мила с усилием подавила вызванное им неясное, глухое и послушно растаявшее раздражение и сосредоточилась на вопросе сына. - Кто сказал тебе, что он плохой, Бэй? Мальчик широко раскрыл глаза. - Никто, я сам. Он обидел папу. А плачут только, если больно. Очень больно,- вспомнив, как ухватился однажды за нагревшуюся на огне глиняную миску, как ревел взахлеб у папы на коленях и как успокоился, только получив вырезанную из желудя смешную мордашку, уточнил он. Мила презрительно усмехнулась, отворачиваясь к огню. - У твоего отца глаза всегда на мокром месте,- вполголоса ответила она - не для сына. - Значит, ему всегда больно?- сделал немудреный вывод услышавший ее слова. малыш. Руки подсыпавшей в суп крупы Милы на миг замерли. Коротко встряхнув головой, она продолжила помешивать суп, подсыпая крупу. - Не знаю,- ответила она сухо. - А почему не знаешь?- не сдавался Бэй. – А раньше знала? Крупинки просыпались мимо, в воздухе повис запах горелого овса. - Бей! Сколько раз повторять, не говори мне под руку! Я же сказала, иди, поиграй. Ну же! Мальчик удивленно сморгнул, но послушно поднялся и направился к двери. Мила бросила на стол мешочек, нервно заправила упавшую на лоб темную прядь и, выхватив из стоявшей возле очага корзинки кусок утреннего хлеба, догнала сына. Развернув его к себе, она с быстрой лаской поцеловала его в щеку, другую, и сунула в кармашек хлеб. - Вот, возьми, и смотри, далеко не уходи. Ну, беги. Когда повеселевший сын выбежал из лачуги, Мила вернулась к очагу, схватилась за мешочек с крупой, выронила, бесцельно поправила котелок и , наконец, опустилась у стола, сжав упавшие на колени руки. Это длилось несколько минут, потом нахмуренный лоб разгладился, и Мила поднялась, чтобы продолжить стряпню. За порогом послышались шаги - неуверенные, шаркающие, сопровождавшиеся перестуком палки. На лицо Милы мгновенно легло жесткое выражение, в глазах что-то закрылось, она словно ощутила, как в лачуге надвинулся ниже потолок, и мрачно притих огонь. Она принялась яростно помешивать закипавший суп. Слышала, как с трудом переводил дыхание остановившийся у двери муж. - Что тут вчера прои….?- резко начал она, обернувшись, но остановилась, разглядев Румпельштильцхена. Плащ забрызган грязью, на лице - запекшаяся кровь. Он, очевидно, еле держался на ногах, на лице застыла гримаса боли. Первичный испуг в глазах Милы быстро погас. - Что случилось? Впрочем, можешь не объяснять. Она все же подошла к нему, протянула руку, чтобы помочь добраться до стола, но он, прислонившись к стене, молча закрыл глаза, словно не видя ее жеста. - Ты же уплатил налоги? - уже догадываясь, каким будет его ответ, спросила она. Пепельно- серое лицо болезненно исказилось, и Мила ощутила горячий толчок гнева. - Что, даже произнести это боишься? Ну же, расскажи, что случилось. - Меня… обокрали,- с трудом прошептал он, и зашелся в приступе кашля. Она отвернулась, борясь с подступающей брезгливой жалостью. - Помимо всего прочего,- горько усмехнулась она. - И ты, конечно, ничего не смог сделать, - ее голос был сдавлен от того, как сильно старалась она удержать готовые сорваться с уст упреки. Если бы он сейчас только промолчал, сбивчиво думала она, слишком туго завязывая мешок с крупой, вновь и вновь перекручивая вокруг горловины завязку. Если бы только ушел куда-нибудь, скрылся хотя бы до вечера...Боялась себя, того, что сейчас произойдет, но и ощущала, как сжимала сердце странная радость от того, что теперь она наверняка не справится с собой. Не должна. Не оборачиваясь, она видела, как он все плотнее вжимается в стену, как закрывает в бессилии глаза. - Нет… не смог, я…если бы не… Что-то - наконец - щелкнуло в руках, а может, внутри. Она резко обернулась. - Ты никогда ничего не можешь, Румпель! И не сможешь. Ты сам не видишь этого? Как мы живем, что с нами творится? И не в этих сегодняшних медяшках дело! Он с трудом оторвался от стены, сделал неуверенный шаг к ней. Она холодно смотрела на то,как неуверенны, робки были все его движения. - Мила… Его голос оборвался. Снова мольба в наполненных слезами глазах, в дрожащем голосе, в беспомощно прижатой к груди руке. Боль, которая так давно переполняет его, и от которой она устала, которую больше не желает видеть. Жалка его полускорченная у стены фигура, жалки его лохмотья, жалки его вечные попытки уползти от сыпавшихся от него ударов в угол подальше, вместо того, чтобы попытаться устоять или отбить их. И она больше не будет притворяться, что не видит всего этого. И ему покажет, что не слепа. А он уже говорил… Она почти бесцельно вслушалась, как вслушиваются в посторонний шум на улице. «мы втроем… Бэй…сделаю все… просто постарайся… сын… семья.. ради сына…» Она обернулась и посмотрела ему в глаза. Безжалостно, потому что не могла позволить себе испытывать сочувствие к нему, потому что, если возненавидеть его , то все станет проще. - Ты просто не хочешь понять. Она вдохнула, прощаясь с чем-то, что, оставаясь невысказанным, еще оставляло какую-то надежду им всем. Четко выговаривая каждое слово ( хватит с нее намеков, хватит лжи) произнесла: - Без тебя нам лучше, чем с тобой. От того, что ты есть в нашей с Беем жизни, нет ничего, кроме страданий. И ты сам это знаешь. Когда-нибудь, сын скажет тебе то же самое. В темных глазах ничего не отразилось, и на миг ей показалось, что он не слышал ее слов. Но он замолчал, застыла в полу-жесте рука. Она молчала, чтобы не дать ему возможности забыть ее слова за следующими. Он все с тем же неменяющимся взглядом опустил руку. И все еще смотрел на нее, но теперь и дальше нее, мимо нее. Она видела, как кривятся в дрожащей улыбке губы. Он не двигался с места, хотя очевидно было, что больная нога вот – вот подломится и он упадет. А он все не шевелился, не мог стряхнуть с себя напавшее после ее слов оцепенение. Если слова умеют ранить, то они умеют и убивать. Или же он просто наконец рассмотрел то, что так долго и старательно скрывал от себя. Мила не знала. Но узнавать уже не хотела. Больше нет. Она ощутила – освобождение. Словно перешагнула только что незримую черту. И перетолкнула через нее его.