Дополнительное время

Разминка* -------------- Разминка - вводная часть любой тренировки Двое мужчин сидят друг напротив друга в приватном кабинете закрытого клуба. Стол между ними сервирован к позднему обеду, приглушенный свет стилизованных под канделябры бра создает интимную атмосферу. Стены здесь готовы услышать любую тайну и гарантировать ее сохранность, но мужчины молчат. Руки одного из них бессознательно разглаживают краешек дорогой льняной салфетки, и это - неподобающая потеря самообладания. Второй опирается подбородком на переплетенные пальцы. Безмолвная игра взглядов продолжается довольно долго, каждому сложно начать. Сложно из-за прошлого, которое до сих пор не отпустило ни одного из них. Тяжелое, полное недомолвок, обид, невысказанных претензий и горьких сожалений, оно разделяет их сейчас. Наконец один из них начинает: - Я не думал, что ты согласишься на эту встречу. Второй слегка кивает: - Я тоже не думал. Я не собирался приходить сюда. Первый едва заметно вздрагивает от этих слов, но продолжает ровно: - Ты догадываешься, о чем я хочу тебя попросить. Я знаю, что моя просьба практически невыполнима, но все же ты здесь. Почему? Второй скрывает волнение за глотком воды из высокого стакана, а после произносит: - Так сложились обстоятельства, что на данном отрезке времени ты тоже можешь оказаться мне полезен. Я готов выполнить твою просьбу, но взамен я получаю кое-что от тебя. Первый слегка приподнимает бровь. Второй спокойно наблюдает за этой демонстрацией; он знает, что так Первый маскирует серьезные размышления. Через некоторое время Первый соглашается: - Все, что бы ты ни попросил - если это в моей компетенции. В этих словах при желании можно услышать кое-что большее, но беда в том, что Второй не желает этого слышать. - Полагаю, твоей компетенции хватит на мою скромную просьбу, - усмехается он. - Излагай, - Первый оставляет в покое салфетку и начинает наглаживать тяжелый серебряный нож. *** Джон Уотсон лежит в своей постели один. Постель огромна, а Джон не очень. Он лежит ровно посередине, сложив руки на груди, уставившись в потолок. Через французское окно, занимающее большую часть стены, в комнату проникает слабый лунный свет, благодаря чему на потолке живут своей тайной жизнью тени шевелящихся в саду деревьев. Джон Уотсон смотрит на них, но вряд ли видит. Он не может перестать думать о том, во что превратилась его жизнь за последние недели. Он думает об этом так много, что почти не спит ночами. Грег уже заметил, конечно, хотя до сих пор ничего не сказал. Грег твердо верит в капитана Уотсона, он знает, что может на него положиться, поэтому пока ничего не говорит. Но если Джон еще раз придет на тренировку с такими больными глазами, неприятного разговора не избежать. Но угроза воспитательной беседы с тренером Лестрейдом никак не помогает Уотсону заснуть и выбросить из головы мысли о собственной разрушенной жизни. Джону тридцать три. Для кого-то это смешная цифра, но для футболиста - предпенсионный порог. К тридцати трем годам положено иметь некоторые достижения. Джон успешный, талантливый, известный на весь мир, обожаемый болельщиками игрок, так как же вышло, что жена забрала двоих детей и бросила его без предупреждения прямо перед стартом такого важного сезона? Не то чтобы он так сильно любил Мэри, нет. Они были вместе тринадцать лет, вполне достаточно, чтобы страсть утихла. К тому же характер Мэри портился с каждым годом все сильнее, ей всегда было мало того, что у них уже есть. Тринадцать лет назад Джон не мог представить, что она будет так изощренно пилить его за то, чего он добился - или чего добиться еще не сумел. Тогда продление контракта с “Ливерпулем" было успехом, который они бурно отмечали всю ночь напролет. Теперь же Мэри лишь поджимала губы, всем своим видом показывая, что Джон потратил лучшие годы на клуб, находящийся в кризисе. Но, несмотря на эти сложности, Уотсон не собирался что-то менять. У них были дети, которых Джон обожал. К своим 33 годам он знал, что у него есть тыл - дом, где его ждут. Награда, которую у него уже не отнимут. Однако Мэри вдребезги разбила то единственное, на чем базировались спокойствие и уверенность непоколебимого Джона Уотсона, капитана “красных”. Вот почему мужчина с голубыми глазами которую ночь пялится в потолок в спальне роскошного, но съемного дома. Он одинок больше, чем мог себе представить, больше, чем сам готов себе признаться. Он боится заснуть, зная, что утром проснется в этой же огромной кровати совершенно один. *** Комната в дешевом отеле плохо освещена, но двоим на постели это вовсе не мешает. Им вряд ли помешает сейчас даже цунами - они просто не услышат его за тяжелым биением сердец, за шумом крови в ушах, за срывающимся дыханием. Горячая кожа, стекающие между лопаток струйки пота, влажные шлепки плоти о плоть, стоны и короткие вскрики сейчас волнуют этих двоих куда больше окружающего мира. Спинка кровати бьется о стену комнаты в такт движениям любовников. Один из них стоит на коленях, яростно вбиваясь в тугую задницу, разводя ягодицы в стороны, впиваясь пальцами в бледную кожу, оставляя синяки и метки. Его партнер с трудом удерживается вспотевшими руками за гладкую спинку кровати, исступленно подмахивает и жалобно почти скулит, приближаясь к оргазму. Первый нагибается к белоснежной спине, прикусывает кожу между лопаток и обхватывает скользкий член любовника. Через несколько сильных, почти жестоких движений руки, нижний кончает с протяжным криком; он готов рухнуть на влажное белье, но партнер вколачивается в него в последнем предоргазменном рывке, удерживая бедра на весу, расцарапывая беззащитную кожу. Лишь после этого оба падают на развороченную постель, с трудом переводя дыхание, обессиленные и выжатые. Выскользнув из тела любовника, мужчина отводит со лба пряди мокрых черных волос, раскидывает руки в стороны и невидящим взглядом упирается в потолок. Отличный трах. С ним всегда отличный трах, помогающий выпустить напряжение. Немного отдышавшись, он закуривает сигарету, хотя знает, что партнер ненавидит табачный дым. Черноволосому все равно. Он думает о том, насколько секс прекрасная вещь. Это и цель, и способ. Это и награда, и оружие. Удовольствие и наказание. Все дело в акцентах. Мужчина рядом устало перекатывается на спину и вытирает живот и грудь краем простыни. У него великолепное тело - поджарое, сильное, пропорциональное, ни грамма лишнего жира. Он хорош и знает это, только вот когда оказывается в одной комнате со своим курящим визави, его уверенность испаряется, как летняя утренняя дымка, теряясь в превосходящей властности человека, который ему достает едва ли до подбородка. Докурив, черноволосый тушит сигарету в стакане с водой, что стоит на тумбочке рядом, и отстраненно напоминает: - Выйдешь не раньше, чем через полчаса после моего ухода. Затем встает, неторопливо одевается, причесывается перед мутноватым зеркалом на стене и подходит к партнеру, который уже успел натянуть трусы и сидит на краю кровати, упираясь руками в матрас. Двумя пальцами черноволосый приподнимает подбородок мужчины, который только что развратно стонал под ним, немного наклоняется и проводит языком по горячим влажным губам: - Ты сегодня был очень хорош. Сделай все, как полагается, чтобы я не рассердился. Дождавшись слабого кивка, черноволосый покидает номер. *** Шерлок Холмс в ярости меряет шагами гостиную своей квартиры на Бейкер-стрит. Он ненавидит, когда брат так делает, просто ненавидит. Это и есть повод для его злости. Да-да, именно вмешательство Майкрофта в его жизнь, а вовсе не тот факт, что в глубине души Шерлок позорно благодарен за эту встряску и за это предложение. С силой застонав в прижатые к лицу ладони, Шерлок с размаху падает на диван, скрещивая бесконечно длинные ноги на подлокотнике. Хорошо. Хорошо, это может сработать. Шерлоку двадцать пять, ему надо играть сейчас, больше ждать невозможно. Когда тебе семнадцать и скауты изнывают от восторга, видя, как ты обрабатываешь мяч и обводишь соперника, как ребенка, - тогда ты можешь позволить себе выбирать. Но когда тебе двадцать пять, у тебя контракт с клубом, президент которого тебя ненавидит, потому что ты - совершенно случайно - при его супруге разоблачил многолетнюю интрижку с ассистенткой, у тебя появляются проблемы. Впрочем, президентом проблемы не ограничиваются - Шерлок умудрился нажить врага в лице каждого игрока и сотрудника “Тоттенхэма”. Он был настолько уверен в собственной незаменимости, что испытал настоящий шок, когда его перестали выпускать в основном составе. Все реже он выходит на замену, чувствуя, как скамейка запасных отчетливо приобретает форму его ягодиц. Гордость мешает поговорить с тренером и, возможно, извиниться перед ним за те несколько раз, когда Шерлок назвал его идиотом в присутствии других членов команды. Контракт составлен так затейливо, что в ближайшие два года Шерлок не может его разорвать по собственной воле, не заплатив гигантских отступных. Даже если он решится на это, у него нет предложений, стоящих внимания: слухи о его неуправляемом норове давно заглушают робкие восхваления его талантов. Холмс не сомневается, что каждый им обиженный приложил руку к этой ситуации. Поэтому, когда Майкрофт приносит документы на годовую аренду в “Ливерпуле”, Шерлок не в том положении, чтобы отказываться. Скандал брату он закатывает исключительно по привычке. Майкрофт улыбается уголком рта и обещает зайти на следующий день. Шерлок представляет себе, что будет, если он откажется от этого предложения. Еще один сезон пустого, угнетающего существования - без игры, без футбола, без адреналина от победы над соперником; еще один год иссушающей тоски. Футбол был не способом заработать на жизнь, а единственным приемлемым вариантом жизнедеятельности. Трофеи не сильно волнуют Шерлока, куда важнее упоительная безнадежность в глазах защитников команды-соперника, восхищение ревущего стадиона, разрывающий легкие восторг после особенно сложного финта. Лишившись всего этого в последние два года, Шерлок медленно погружается в темную, вязкую депрессию, способ выбраться из которой лежит сейчас на низком журнальном столике. Горестно вздохнув, Шерлок садится, берет подаренную кем-то золотую ручку и ставит изящный росчерк под условиями предварительного контракта.