Печенье тёмной стороны

——— Часть 1 — Агнец божий ———

На седьмом этаже с полудня и до появления на небе первых звёзд проходил полигон: изматывающая пробежка по многокилометровому зелёному лабиринту с несколькими внезапными окунаниями в очень горячую и страшно холодную воду и постоянно сокращающимся лимитом времени на то, чтоб выбраться из неё, не задохнувшись и не сварившись заживо; мимоходом, зазевавшись, а зевал каждый второй — отравление алкалоидами, выделяемыми растительностью лабиринта с быстрым поиском противоядий из любых имеющихся под рукой веществ; и наконец драка, возможно, что с любимым напарником — за право выйти из лабиринта на волю первым, пересечь жирную полосу финиша и не воспользоваться правом упасть без сил, а помчаться дальше, наверх — на следующий полигон — ядерную зону отчуждения в гигантском свинцовом чемоданчике, в которую превращён весь восьмой этаж. И, возможно, не сдохнуть от усердия, когда на полпути к радиации остановят и завернут назад. А наградой за всё это — получить одну бледную улыбку ледяного командира и его тихий голос, произносящий: «Домой. Завтра быть в девять на Френч-Фригат-Шолс¹». Они сдали полигон все: и полугодовалые стажёры, и его любимый суровый первый призыв. Выстроились, не желая уходить по одному. Последним, с отставанием почти в минуту, к финишу пришёл бледный в ожидании экзекуций новичок Ленни, а первым — бледный от пудры и самодовольный новичок, отказывающийся называть товарищам свою фамилию. Не странно, что обогнал более опытных — уж очень он способный и быстроногий. Но странно, что так кичился первенством. Интересно… Командир задержал на нём взгляд, заставив хоть немного съёжиться и не распускать павлиньи перья. — Ленни — повторишь в понедельник. Джекки — ожоги следует обрабатывать сразу, победа лишних выигранных секунд не стоит: теперь тебе нельзя в аптеку, терпи боль до утра. Рэнд — не пытайся скрыть хромоту: тебе до утра то же, что и Ленни. Бэл — берёшь в выходной Митча и потренируешь плавать правильно, без растяжений. Эмиль — то же, что и Бэлу, берёшь Марти. Мэйнард, Каи — больше не драться до вывихов челюсти: выберите, кто из вас дама, и впредь пропускайте её вперёд. Сай, Кью, Норд, Хаммер — отлично. — Шеф, подозрительный шорох. Слева. За вашей спиной. — Это посетитель, Кью. Был и сплыл. Расходитесь. «Посетитель» расслышал, что речь о нём, и по привычке интенсивно покраснел. Он торчал любопытным шпионом не меньше часа в ожидании, пока полигон закончится для всех, а зашаркал, когда ноги затекли. Его поймают и напугают административным наказанием, как в прошлые разы? Не похоже. Пропустив мимо охреневших глаз строй самых ошизенных парней в мире, малыш ещё подождал — и ничего. Но ушли не все — командора среди бойцов не было. И кого-то ещё, кроме командора. Так что Ману вытер сопливый от восторга нос и робко начал красться от секции лифтов поближе к линии финиша. Добрался и застыл за последним имеющимся углом, усердно подслушивая и подсматривая. Говорили двое: его офигенно крутая мечта в одежде, будто нарисованной на идеальном порнушном теле, и какой-то тёмный блондин, смахивающий на его любимую игровую расу темных эльфов то ли носом, то ли ушами. Конечно, не такими длинными ушами, но остренькими, выразительными… — Шеф. — Бальтазар. Именно с этих реплик, похожих на странный пароль, начался разговор. Интимный, личный разговор. Таращиться на собеседников долго малыш побоялся, хорошенько спрятался и стал просто слушать. Но чем больше слушал, тем кислее и несчастнее становилась его круглая мордашка. Половину слов он не мог понять! А вторая половина… была понятна едва-едва. Разбирая одну из пяти реплик и не находя в них привычного простого смысла, он смутно вспомнил, что эти слова — очень книжные, никто так среди его сверстников не общается. Дезориентация и презренная буффонада, какие-то надлежащие причины и мотивы, гипотезы и скоропостижность решений, прежний облик и прежние инциденты, внедрение, вживание (и куда это, интересно?), изоляция, иссякание… наконец, грядущее обезглавливание и смертельная обольстительность. Но последнее слово Мануэлю понравилось хотя бы звучанием. Он долго чесал нос, пока не разодрал на нем небольшую ранку. Расстроился, обнаружив, что разговор — такой, подло зашифрованный — не кончается. И разозлился — от возмущения и разочарования. Не так важно, о чём он подумал, важно — какими словами. Привычными: «Это же наёбка! Ужасная, несправедливая наёбка! Неужели отстойное ботанство может быть крутым?! О чём они допиздятся, в рот мне ноги? Но Демон, ты, ёшкин кот, Демон… ты не можешь перестать быть крутым даже из-за этих вонючих слов из словарика! Я посмотрю их все, я достану тебя!» Ману осторожно выглянул — проверить ещё раз, что не ошибся с диагнозом и на финише беговой дорожки полигона стоит именно он, его дьявольская длинноволосая мечта. Разговор как раз закончился. Ничем не скованный, чувствуя себя полностью наедине, юный и необузданный Бэл потянул голову начальника к себе, и невыносимым звоном в уши мелкому шпионящему засранцу ударил поцелуй. Всего один мягкий шлепок губы о губы, а потом неслышный вздох, шершавое проникновение языком в рот, не то скрип, не то возмущённый крик чёрной лакированной формы в плечах, выгибаемых назад: Демон с силой прижал к себе подчинённого. И оттолкнул. — Не здесь. — Почему?.. — На нас смотрят. Обмерев от ужаса, Ману вжался как можно крепче в спасительную угловую стену и заорал что было мочи — внутри себя, в лопающейся от напряжения голове. Он ждал, что сейчас страшная фигура завернёт за угол и жестокой расправы не миновать. Он почти молил о ней, потому что ожидание расправы даже от сравнительно безобидной мамки всегда было много хуже самой расправы. Но стояла раздражающе полная тишина. Неизвестно, сколько времени прошло вообще. У мелкого полностью онемели ноги. Ползком он осмелился выглянуть и понял, что этаж давно пуст. Несмотря на то, что лифты в другой стороне — они ушли. Исчезли. Посмеялись над ним. А Демон… просто припугнул его. Неужели он для киллера — меньше чем ничто? Если даже вытаскивать за ухо и насмехаться не захотел. В этот момент малыш почувствовал в глазах крупные слёзы, а в груди — совершенно новое для себя чувство. Оно только-только рождалось, чтобы быстро вырасти и расцвести и заполонить собой всё его естество. Двойное древо, двойные переплетённые ветви. Жгучая ревность, а на ней — повисли горькие и терпкие плоды отчаяния. Ему нужно внимание киллера. Во что бы то ни стало, позарез, любой ценой. Он обижен, он унижен, ему хочется быть значимым, но не для кого-то — а для него одного. Он сделает всё что угодно, чтобы добиться этого, чтобы вырвать Демона из объятий странного и очень наглого блондинистого юнца с острыми ушами. Он костьми ляжет. Он умрёт. Он добьётся своего. Или умрёт.

* * *

Мы по очереди кидаем игральные кости. Они грязно-серые, в багровых прожилках, спрессованы из человеческого жира, крови и сухожилий. На ощупь очень твёрдые, лоснятся. Каждый восьмой вечер я прихожу сюда — и они всякий раз свежие, вырезаны из плоти новых жертв. Я перекатываю их в ладони и медлю. Уродливая двуполая тварь, против которой я играю, приняла сегодня облик птицы с головой и грудью женщины. Голые соски разбухли от царящей здесь жары, похотливый язык постоянно облизывает губы, зарясь на меня. Неповторимая отвратительность. Я сосредоточен на зелёном сукне стола. Четыре кубика, четыре броска. Так просто выиграть — если к Матери воззвать. И так просто вязнуть в Ней, каменея, холодея, отдавая себя по частям, — в обмен на эту помощь. Выбору не изменю. Не верю в удачу, не пойду на риск. Не могу. Позволил ловушке поймать меня раз. Страх, вина и раскаяние. Двадцать. Пусть выпадет двадцать. Кости катятся, тварь с лицом женщины-греховодницы улыбается. Страх, вина и раскаяние. Клейкие щупальца тьмы хозяйничают в моей груди. Я снова сделал это. Меня снова стало чуточку меньше. Три шестёрки, одна двойка. Мы не скажем друг другу ни слова. Я как всегда выиграю, а Бафомет — как всегда отпустит меня. И счёт из горящих терновых ветвей над нашим столом, покрытым зелёным сукном, увеличится на семь. Ещё семь отвоёванных вечеров, чтоб на восьмой вернуться. Я отдаю игральные кости прислужнику с зашитым ртом, другой такой же прислужник подводит ко мне скорченного грешника. Перерезает ему горло, наклоняя ко мне, и я мою руки в быстро иссякающем фонтанчике крови. Властитель отвратительной нижней половины царства возвращается на трон, у него привычно дряблое двуполое тело и голова козла. Похотливый язык высунут на прощание. Он никогда не сможет им ко мне прикоснуться. Но лучше бы я заключил с ним сделку на это. Снаружи меня поджидает демон-плут — бессменный провожатый, почти что друг. Он безупречно сложен и изысканно красив. А ещё у него самая паскудная репутация, сомнительная даже среди своих. Он знает, что мне сложно оторвать от него взгляд, но боится разгневать мою Мать ответными действиями и ходит, скромненько опустив голову. А я знаю всю его подноготную и тайну, которую прячут его наглые алчущие глаза, и меня это веселит. Также я знаю его имя, но не произношу, даже мысленно — чтобы он не воспользовался лазейкой призыва и не последовал за мной на Землю. Ему приказано охранять меня по пути к воротам царства и обратно, но охрана мне не нужна, а дорогу я великолепно выучил ещё в первый свой визит. Меня мучает причина, зачем он ко мне приставлен — это своеобразная интрига, не позволяющая отказаться от его общества. Мы говорим. К собственному удивлению, я люблю наши разговоры. — Вчера вальсировал на скотобойне. В ящике для испортившихся органов. Мне понравились её лёгкие и просторный пятикамерный желудок. — Шортгорнская или английская парковая²? — Не знаю, с неё давно содрали шкуру. — Танец на одного. Романтично. — Я представлял себя в её объятьях. Но в ящике было тесно для быстрого кружения в темпе на три четверти. Со стороны я смотрелся гротескно. — То есть мясник не оценил. — Он вернулся не вовремя с обеда и вызвал полицию. Он ничего не понимает в танце. — Но не стоило его за это наказывать. — Конечно нет. И я не обиделся. Он рогоносец, меня вызвала для ритуала его жена. Это её обиды, я просто инструмент. — Полиция не нашла его тело. — Тупицы. Не догадались заглянуть в ящик. Просторный пятикамерный желудок… — Там ты спрятал только голову. — Верно. Руки-ноги и туловище разбросал и перемешал среди разделанных свиных туш. Они так же неромантичны, как и мясник, он нашёл там своё место, истинное призвание и пристанище. — Жена плакала? — Хотела сжечь его одежду. Она немного с причудами. — Долго торговались. — Вся в золоте и мехах, но нищенка. Душа давно уж с молотка продана. — Хитро. Застрянет здесь после смерти вся, с потрохами. — Сучьи потроха, душонка чёрная. Плохой товар, но ходовой, иного нет. Однажды, может, удостоится… и ты помоешь свои божественные руки в холестериновой крови, выпущенной из её толстой шеи. — Не называй их божественными. — Виноват, милорд, я забылся. Конец прогулки. Учтивый поклон. Он осмеливается приподнять голову, и я беру его за подбородок. Он настолько красив, что должен бы расшевелить мою тьму, разбудить голод. И — ничего. Он не подходит ни первым блюдом, ни вторым, ни на десерт. Отпускаю подбородок и встаю в центр пустого бассейна с высокими бортами, для местных — просто чан. Что делает дьявол-провожатый? Другой на его месте упрашивал бы взять его с собой, в ногах валялся бы. Гордый мерзавец. Я знаю, кому он принадлежит на самом деле. Но не знаю, почему я так падок на горько-зелёные глаза — ещё одна интрига, ждущая раскрытия и объяснений. Он отворачивает медные краны и пускает в бассейн кровь. Кровь — и ворота, и пропуск домой. Пора возвращаться. Ненавижу возвращаться. Избегать Ангела, чтобы не лгать. Кровь поднимается до уровня губ и затекает мне в рот. Втягиваться в красную круговерть вкуса и запаха и ненадолго лишаться зрения — мягкий отупляющий кайф, агония давно истомившегося в ожидании агонии мозга. Жаль, что длится отдых от собственного естества всего три-четыре секунды.

* * *

— Это что? — Ксавьер взял у брата листок обёрточной бумаги и машинально поискал корзину для мусора. А что ещё делать с бесполезной бумажкой, промасленной по центру и явственно пахнущей глазированными пончиками — например, теми, что бесплатно выдаются junk-food автоматом на ресепшн Хайер-билдинг — если не сразу же выбросить? — Заявление. — Какое ещё заявление, мелкий? — Я хочу записаться в Governance of Security… — Они переименовываются в ELSSAD — это во-первых: я видел приказы в базе данных президентской канцелярии, и все, кому правда охота попасть туда, об этом уже узнали. А во-вторых — и думать забудь. Ты так мал и так соплив, что даже через два года, когда тебе милостью Саваофа перепадёт повестка туда — ты не пройдёшь отбор. Ты обычный хикка, ма тебя избаловала до разжижения мозгов, помешан на своих компьютерных играх, думаешь, что ты самый умный и самый крутой и всех вокруг обзываешь ничтожествами. А ни черта ты не знаешь. Ни о жизни, ни о дерьме настоящем, которое, бывает, случается, когда ты путаешь хитрожопость с наглостью, тупостью и неопытностью. И куда ты прёшься? Хватит таранить лбом моё кресло! — Я не тупой! И я сдохну ждать два года, мне нужно в отряд прямо сейчас! — Ты сдохнешь там через сутки. Что, правда не понимаешь? Мелкий, даже если бы можно было обойти правила отбора, медкомиссию, стажировку и сразу впихнуть тебя в строй на правах моего родственничка — тебя заживо сожрут. Тебе ясно? До мягких косточек обглодают, а на следующий день — забудут, что ты такой вообще прикатывался. — Ты гадина! Нарочно меня дуришь! Не хочешь, чтоб я однажды стал так же крут, как ты! — Я оберегаю тебя, недомерок! — Сам ты недомерок! Я вымахаю уж повыше тебя, понятно?! — Если бы па был здесь, он бы вправил тебе мозги. Или люлей хотя бы навешал. — Ты не папчик мне, нефиг корчить из себя учёного. Может, ты мне и не брат! Может… — Закрой рот! — Наша злюка маман наврала всё! Как бы она успела? Как тебе такое, а?! Съел? — Ману, закройся и отвали, пока цел. — Я не видел его! А ты его видел? Хорошо помнишь? Что, хрен ответишь? Да мало ли когда его прикончили! И маман побежала утешаться с первым попавшимся услужливым лузе… — Заткнись! Захлёбывающийся крик слился со смачным хрустом. Ксавьер в немом ужасе уставился на костяшки своей левой руки. Правая зависла над мигающей клавиатурой, так и сжимая квадрат промасленной обёрточной бумаги. Мануэль потрогал себя за разбитые губы. Слизнул выступившую кровь, развернулся и пошёл прочь из восьмой серверной. Он о многом интересном — подсмотренном, подслушанном и затем досочинённом — мог поведать братишке, сорвавшись. Но целый батальон ещё не высказанных обид просто взял и куда-то провалился. Впервые в жизни ему по-настоящему захотелось заткнуться. Прекратить жаловаться. Прекратить, потому что это бесполезно. Молчать, задыхаясь… молчать о том, как прорастает дальше жгучее двойное древо в его груди. Молчать, какой болью это сопровождается. Молчать и не дать кому-то распознать, как проникают ядовитые корни из лёгких в сердце. Молчать, чтобы отныне никто не смог остановить это.