Печенье тёмной стороны

——— Часть 1 — Агнец божий ———

Таша Томлисон целыми днями щебетала по трём телефонам на ресепшн, успевая при этом помочь всем заблудившимся на первом этаже Хайер-билдинг гостям, сгенерировать и передать дальше свежие или чуть подпорченные сплетни, пожаловаться на тяжёлый режим работы любимой сестре-близняшке Руне по межпланетному телефону и выпить подряд пятнадцать кислородных коктейлей для поддержания здоровья и стройности фигуры. Поэтому, увидев хмурого (и очень симпатичного) подростка, тащившегося в направлении её стола мелкими шаркающими шажками и старательно прикрывавшегося длинными волосами в надежде, что никто не заметит ни травму на лице, ни убитое выражение самого лица, она так переполошилась, что почти выпрыгнула из своей суперкороткой юбки: один из телефонных проводов удачно зацепился за выступающий край «молнии», и та поехала. С двух боков придерживая остатки одежды на обнажившихся бёдрах, она выскочила наперерез Ману, так хорошо подгадав момент и траекторию, что тот натурально утонул мордашкой в её декольте. А лифчик, как было справедливо замечено ещё при первом визите в небоскрёб, на Таше изрядно отсутствовал — каждый божий день. То есть каждый рабочий. После того как кто-то из нечаянных свидетелей опустил телефон с весёлой репликой: «Стоп, снято!», обе жертвы нелепого столкновения вышли из ступора и неуклюже отпрянули друг от друга. — А я тебя знаю, — несколько менее бойко, чем обычно, выдала Таша. — Ты выписывала мне временный пропуск, цыпа, — ответил Мануэль без всякого выражения, но эмоции всё же постепенно зажгли его мрачные глаза. — Главная тут внизу, да? Шаришь всё и про всех? А можешь?.. Допрос с пристрастием занял полтора часа — не считая перерывов на салат и диетическую колу. За стол ресепшен Таша без зазрения совести посадила свою подругу-официантку из бара “Freezing Point”, а сама повела Ману к запертым на ключ выставочным стендам — показывать интерактивную электронную карту на трёхмерном экране, затем всё то же самое ещё раз, но в уплощённой и упрощённой версии. Жарко и с чрезмерной жестикуляцией объяснила поэтажное устройство небоскрёба, принцип работы лифтов и уничтожила всякое понятие о морали среди сотрудников, как раз входивших в Хайер-билдинг с парковки и терявших челюсть от вида её сосков, торчавших через ткань в непосредственной близости от лица Мануэля. Закончив посвящать его in medias res¹, она по привычке перешла к сплетням о верховном командовании, но вовремя опомнилась, скрепила разъехавшуюся юбку канцелярским степлером и отвела подозрительно повеселевшего тихоню на автобусную остановку. — Десятый маршрут, неудобный, потому что объезжает весь отельный Вайкики и делает крюк вокруг парково-прибрежной зоны для богатеев. Не ездят богатеи на автобусах, понимаешь? Но этот — единственный имеющийся, подбросит ближе всего к дому. К воротам останется дотопать минут семь. Справишься, малой? Заблудиться у вас там негде, но могу прокатиться с тобой. Только скажи, если тебе страшно одному. Вечер всё-таки. — Мне нормально. Спасибо, цыпа. И за экскурсию спасибо. Ты хорошая. — Почему? — Ну… не пыришься злобно и не орёшь дурным голосом. За то, что цыпой зову. — Ты славный. — Таша тихо поперхнулась от смеха. — Мне пора обратно, не задерживайся тут с прогулками, последний автобус отъедет в начале двенадцатого. — А почему сама на хату не смываешься? Весь день небось пашешь. — Я не трудоголик, но в Хайер-билдинг проходит вся моя жизнь. И поспать могу, и переодеться, не отлучаясь никуда, и покушать заказать. Любую доставку, короче, оформить. — И перепихнуться? — Ману на всякий случай втянул голову в плечи, но Таша только глаза округлила, на секунду оторопев, а потом снова рассмеялась. — Ага. В раздевалке. И в туалете. И на столе. — Ты на полном серьёзе? — Да! — А с кем? — Пока-пока, малой, увидимся. — Пока… — Маленький удав проводил её красиво перекатывающуюся под юбкой круглую задницу (вместе с дюжиной людей на остановке, глазевших с огромным энтузиазмом и не особо старавшихся делать это исподтишка) и грустно понурился. — Такая цыпа пропадает. И почему она не с яйцами родилась. И не мокрушником работает…

* * *

На террасе тёплый ветер, могу почувствовать. И звёзды слегка мерцают, искажённые толстым атмосферным слоем, тоже чувствую, точечными ожогами. Могу измерить интенсивность рассеявшейся радиации. А могу поймать на своей коже, собрать и воткнуть в кого-нибудь смертоносной иглой. Но в ближайшие пять минут я не собираюсь никого убивать. Прислушиваюсь. Не знаю, в какой конкретно комнате разговаривают, но всегда знаю — кто. — Где ма? — Ваш терминатор в юбке останется на ночь в госпитале. Утром, если сюрпризов не выкинет, — почтовый конкорд и до свидания. — Напомни ещё раз, по какой причине Мануэль не возвращается на Марс с ней? Кроме той, где мне врут, что он будет прилежно учиться и не швырять в меня хлебом при каждой встрече в столовой. — Вы, оборотни, создали очень слабую государственность и централизацию власти. За шесть лет жизни на новой планете вы закрепили письменно едва ли дюжину законов. Любой из вас имеет право делать, что ему заблагорассудится. Система наказаний организована тоже слабо, базируется на голой этике и совести: мягко пожурили преступника и разошлись, уповая, что он «больше так не будет». Исходя из этого, Ману остаётся в доме моего отца, потому что осмелился. И всякий оборотень, кому хватит наглости, может сделать то же самое и подтвердить, что он больше не ребёнок. Новая самостоятельность не делает его беззащитным перед произволом твоей власти. Он свободен как от тирании матери, так и от твоей. Но, в свою очередь, если он тебя обидит — я надеру ему задницу. Поэтому пусть кидается в тебя хлебом поаккуратнее. Пусть будет готов ответить за это. Моя душа целует почти моего (где-то на треть моего) супруга в насупленный лоб и отпускает. Они не ссорятся, но сидят по разным комнатам, спят по разным спальням. И причина — всегда во мне. А мальчик-желторотик затесался сюда удобным предлогом ненадолго отвлечь их от моей невыносимой персоны. Я шарю по дому внутренним рентгеновским зрением ещё. Но не нахожу его. Разворачиваюсь к океану, настраиваясь смотреть пошире. Прочёсываю местность квадрат за квадратом, то и дело с омерзением натыкаясь на людей. Они как мусор, то протухший, то полусгнивший, всякий раз, если я голоден, мне нужно тщательно отделить их грязные души от загаженных с переменным успехом тел, чтобы хоть соки последнего было приятно поглотить. Чистое, остро благоухающее мясо неожиданно отыскивается во внутренностях железной колбасы на колёсах, громыхающей по последнему отрезку федеральной трассы. Ты возвращаешься в особняк на автобусе, мой лакомый приз. Но я не готов пожирать тебя сегодня, мне хочется уединения от чужих. А ты мне пока слишком чужд. Ты проживёшь чуть подольше в том виде, который тебе удобен и нравится. Отец?.. Мой отец пока займётся тобой. Украсит и смягчит твою жёсткую скорлупку. А потом ты наконец вылупишься из яйца по-настоящему, маленький удав. Я вырубаю рентген, он тяготит меня в любое время, кроме охоты, и отправляюсь дарить утешение следующему актёру моей постановки, который заждался уже сатисфакции. Как я смел бросать его на целый день, лишать скромного и разрушительного внимания? Его поза и даже место, в которое он поставил кресло, выдаёт обиду. Но, прежде чем напасть, я должен что-нибудь сказать. Иначе его обида углубится и продлится ещё на целый месяц, и кто-то затем меня прикончит за беспардонность и небрежение этикетом — с хладнокровием и безжалостностью ещё большими, чем мои. — Ангел — рыцарь добра, у него не бывает выбора, как поступать. Выбор есть только у меня, детка. Между теми превосходными гадостями — и этими. — Ты морали мне читать пришёл, Юс? — Ты до сих пор такой детка… злобный и восхитительный. Дальше я продолжил мысленно. Вкладывал слово за словом ему в голову, вставлял в пустые рамы красочные картины, но не все они так красочны. Попадаются среди них и чёрно-белые холсты. Неприязненно алчешь моих поцелуев, так страстно ненавидишь и так нерешительно хочешь. Меня. Непохожего на него. Я не дождусь от тебя приглашения, ни единого прикосновения, даже самого боязливого. И потому взять тебя должен сам. Как всегда. В жгучем хаосе твоих чувств я утопаю, признаюсь, с громадным и обильным удовольствием. И млею, видя этот отчаянный румянец стыда. Благовоспитанный, детка, ты такой правильный, с ума сойти. Ни дьявольская душа этого дома, ни тяжкое бремя пережитого в недалёком прошлом не изменили тебя. Кто-нибудь хотя бы заподозрил, каков ты без наносного высокомерия и шизанутой гениальности, без золотой оболочки, без всех этих вынужденных покровов? Может, Глория заметила что-нибудь краешком своей упругой сиськи? Нет? Так я и думал. Вечно запертый, как в сейфе, в холоде и темноте. И я имел в виду не серверную. Вытяни руки. Можешь, как обычно, отвернуться, если я настолько… если ты до сих пор не привык, что я, несмотря на столь примечательную жестокость, точный дубликат Ангела. Не волнуйся, никакого секса без его ведома. Только это контролируемое безумие, уничтожающее чудовищ, живущих в твоей голове. Всё по плану, начертанному тобой на этой стене, видишь? Я пожру их с лёгкостью, как пожираю всё, что когда-либо выходило из чрева моей Матери. Твою одежду сегодня разорвать? Испепелить? Или стягивать медленно, аккуратно расстегнув все пуговицы? — Нет… Мой издевательски на треть супруг, достаточно зажмуриться. Ответ я прочту. Прочёл. Всё там же, на стене. Пуговицы. Хорошо. Твой младший братец решил, что свихнулся от ревности на полигоне, но он не видел тебя сейчас со мной. Вздрагиваешь. Боишься. Воображаешь, найдётся вообще кто-то, чтобы понять и правильно истолковать то, что я с тобой делаю, и почему упиваюсь твоей неспособностью самостоятельно прикоснуться ко мне? Ты такой — один. Ты уже получил меня, другого меня, и этот я тебе не нужен. Волшебно. Фантастично. Невероятно. Тянусь к тебе, спешу попробовать, ты снова и снова вызываешь любопытство, желание ненасытно тебя изучать. И ты слышишь меня, умирая от моего восхищения, с тем, чтобы, когда мы закончим — забыть. Я сотру эти фрагменты из твоей памяти. Не паникуй, все ощущения от плотской близости оставлю, волнение, робость, возбуждение и стыд. Уберу только байты опасной информации. И если Ангел вдруг зайдёт проведать тебя в этот час — твои сладостно обвитые вокруг меня ноги ему понравятся тоже.

* * *

Вернулся в домину, поел каких-то конфет из конфетного хранилища у себя в комнате, плюхнулся спать. Короче, до этого места — ничего интересного. Зато потом снилась какая-то убогая бодяга со школой: то ли за неуспеваемость отчислен, то ли за злостные и системные… сис-те-ма-тические прогулы. На меня орала причём не директриса, а гора жутковатых зеленоватых щупалец, голос шёл из места, откуда они росли и извивались. Думал, они меня сожрут, но они наорались до хрипоты и уползли куда-то в качель. А я остался стоять, пришибленный, но не в школе, не в тёмном занюханном кабинете, а как будто нарисованный на бумажном листке, всё белое и серое и немножко в полосочку, а за дальним краем — каракули синими чернилами, мои каракули, но далеко, не прочитать. И так мне хреново и одиноко, запертому на листке, который ещё и согнут был напополам, а потом снова разглажен, но линия сгиба проходит криво-косо по моей груди, и мне там больно, всё как острой заточкой изрезано, неглубоко, но отвратительно. Больно, хочется вздохнуть, а не могу, я плоский и надорванный. Всеми брошенный. Проснулся в итоге зарёванный, весь в соплях, подушкой об стену бросил, обидевшись, что такое блядство переживать во сне пришлось. За что?! Какого вообще… Почему я не заслужил утонуть-захлебнуться к пастушьему рожку в шоколадно-карамельном фонтанчике на каком-нибудь празднике типа своей двенадцатой днюхи? Кстати, об этом. Скоро уже. Братец расщедрится, интересно? Хотя да хрен с ним. Надо подарочек у папчика бледного выпросить. Как его там? Не сказал мне имя никакое, только «мессир». Это что вообще значит? Кто в доме хозяин значит? Это по-французски? Я в школе испанский выбрал учить, полегче он потому что, легче всех. Пока спускался поискать пожевать чего-нибудь к завтраку по бесконечным лестницам, от крутых поворотов ступенчатых мутить начало. Чуть кубарем не покатился, башку знатно расшиб. Ну, мог ведь расшибить! Словил меня внизу кто-то длиннорукастый. Эй, да это же он! Папаня «мессир». По-моему… По-моему, до меня дошло. Чувак, что на кухне жратву готовит и потом в столовую на куче подносов и тележек приносит-прикатывает — он лягушатник, ну, французик то есть. Волосики гладенько прилизаны, глазки чёрные, усики и даже бородка остренькая такая, ну вылитый какой-нибудь мушкетёр королевы Анны в отставке, я для класса литературы о них Дюма читал, такими их всех и представлял. Думаю, это он, французик, обозвал папчика в первый раз мессиром. Он тут стопудово самый старый и доверенный слуга. И он так пырится на мессира своего… так преданно, бллин. Я тоже хочу, чтоб на меня так смотрели. Только так. Как на самого главного. А-а! Теперь точно дошло! Он тут самый главный! И он… кажется… ну почему я мимо ушей пропустил всё, о чём вчера в этой же самой столовке орали? Ботан мой и приторный брат мокрушного. Папчик их — демон? Думаю, что правильно расслышал. Настоящий-пренастоящий, из книжки большой и чёрной, щупальцами Ктулху воняющей. И не какой-то демон-полукровка, которых как говна в каждом аниме навалом, а редкий и чистый, как брюлики или сам Сатана. Да? Ну… как теперь проверить. Я ещё разок внимательно прошпионил за французским кухарем. Ох он и пасёт мессира взглядом. Подлиза, но не подлиза. Не знаю, как правильно, не таскать же с собой словарь, чтоб за каждым словом лезть. Но я понял, что на папчика киллеровского надо немедленно напасть, пока меня целиком не раскусили и не повесили за капюшон на гвоздик, чтоб отдохнул с приставаниями. Насесть ему на голову надо, пока не поздно! Если он именно такой трушный, каким его обожает лягушатник — то, как папчик и сатана всезнающий, он должен быть самым офигенным помощником в деле охмурения сына своего крутецкого. А помощь будет мне нелишней… очень нелишней, пока Ксавьер дуется и отказывается отвечать за меня и крышевать. И пока я не раззнакомлюсь с кем-то кроме него, чтобы было хоть с кем попинаться и истерики позакатывать. Если захочется. Что-то уже не хочется. Топая ногами и хныча, я вряд ли чего-то нужного и практичного добьюсь. Немножко скучаю по мамке, с ней всегда было так прикольно истерить. Фу, слабак. Но это пройдёт. Пройдёт же? Папчик, папчик… как к тебе получше подмазаться? Ты такой странный с виду. Пугаешь немножко бледнотой своей. И винишко опять из серебристого стаканчика цедишь. И не во главе стола почему-то сидишь, а сбоку… И, блядь, прямо мне в глаза как будто влез сейчас и с изнанки их почитал! Когтями влез, царапуче. А я как голый! Только ещё больше чем голый! И не больно, но я весь как на выставке — к стенду открытому приклеен булавками. Со всеми своими нехорошими мыслишками… Стыдно. Папа сатанюжный, ты же меня слышишь, да, ау? Мамка сто раз верещала, что я эгоист, люблю только себя, зазнаюсь и всё такое прочее. Но я просто хочу, чтоб меня тоже любили, больше всего на свете любили. Не один лишь я. И я тогда буду любить себя поменьше. Может, вообще не буду любить! Всё другому отдам. Сыну твоему… отдам. Папчик, ты белый, как пенка молочная, и такой же наводящий жуть! Не люблю пенку… Ну отпусти уже мои глаза. Ну… мессир. Мессир? — Мессир. — Мне было тошно уже не как от пенки, а как от запаха брокколи, мамка иногда с ней суп варила, и вся морда моя искраснелась, я еле нащупал под ослабевшей задницей стул, чтоб умоститься напротив и не сгореть от стыда дотла. — Я, может, и гадкий пацанёнок, но не тупой. Это вы меня на воздух подняли полетать? — Я. — Он бокальчик свой поставил. И отвечал отрывисто, до самого конца. И зырил куда-то вглубь дома, мимо или сквозь меня. И лицо его молочно-пенковое в выражении не менялось. Ужас один с ним разговаривать, в общем, в саду и в коридоре вчера, и потом в моей комнате он был поприятнее. — Вы и пришлёпнуть меня можете, как мошку? — Могу. — Завидую… — Чему? — Тоже так хочу. Но я обещаю, то есть я очень постараюсь, — я заставил себя найти, то есть поймать и перехватить, куда смотрели его глаза, и самому в них смотреть, молясь, чтоб страшные когти не полезли мне опять в череп глубоко за перепуганные глазные яблоки, — быть искренним. Я сообразил уж, правда не тупой, что подхалимством ничего не добьюсь. Я хотел бы вашу силу, очень хотел бы, но я буду её уважать, а не завидовать. Правда. Мессир… — Да? — Вы больше не будете звать меня «Иммануил»? — Нет. Я в курсе, что тебе не нравится. — Не нравится… — Я закусил пасть, стараясь представить, что не качусь куда-то опять с большой лестницы, хотя башка повторно закружилась. — Я нуждаюсь в вашем совете. Я прошу его. Вы поможете мне? — Добавь волшебное слово. — Пожалуйста. — Нет, не это. — А какое?! — У меня что-то аж в ухе зачесалось от разрыва шаблона. — Ну… какое? — Думай, крош. — Я не крош! Бллин! Я слез со стула, к которому только начал привыкать, заметил краем зрения лягушатника, заходившего опять в столовую с подносом: показалось, что он ржёт. Ну, улыбку гаденькую из вежливости давит. Представляет, наверное, как мне сейчас хреново и совета спросить не у кого, чтобы заполучить главного советчика. Долбаная рекурсия. Поклониться ему? Получится почти искренне. Или нет. — Ладно, я буду для вас крошем. Это лучше, чем мерзкое полное имя. Мессир? — Слушаю. — А как зовут вас? — Мод. — Мод?! Это же какое-то женское имя! Помню из атласа этой новой Терры. «Земля королевы Мод». — Женское? Зато королевское. — Он сдвинул совсем чуть-чуть правый уголок рта вверх, но из этого уже — получилась та… кривая и одуряющая улыбка мокрушника. Очень похожая, настолько такая же, ну как вообще с этого не прибалдеть… Я обмяк, упав обратно на стул, пялясь на это, как дикий. Ох, будь у меня ещё десять глаз, как у паука — пялиться было бы ещё вкуснее, ещё жирнее, ещё кайфовее, ещё хочу, ещё! — Мессир Мод, я обчитался до блевотины учебником истории. В прошлом планету поимело множество войн и революций. Я хочу… хочу, чтоб мою голову с пользой поимела одна такая. Хочу революцию. Хочу измениться. Измените меня. Сможете? — Смогу. — И советами обеспечите? — Обеспечу. — Когда? — Съешь дочиста всё с любой тарелки, что приглянётся на моём трапезном столе, — и приступим.