Печенье тёмной стороны

——— Часть 1 — Агнец божий ———

— Дорогой? Знаешь, у нас тут в доме незваные гости. У тебя полно ведь дел в серверной? Не возвращайся пока. Если нужно, я отправлю курьера, он принесёт тебе на ланч горячие вафли под вишнёвым соусом, Жерар уже приготовил. А вечером — доставка твоего любимого пирога с рыбой. Его тебе на недельку хватит. Холодильник исправен? Оставайся в Хайер-билдинг, пока я опять не позвоню. — Что там у вас случилось? Какая, на хрен, неделька?! Алло! Энджи повесил трубку и передал телефон офицеру полиции. У демонского сына также конфисковали всё табельное оружие и заставили разуться: опытные ребята, знавшие про остро заточенную боковую поверхность каблуков форменных ботинок, в общем, работали они сегодня отменно. Коммандер ELSSAD повернулся и заложил руки за спину, чтоб на них с удобством надели наручники. Улыбался ещё при этом… печально и спокойно. — Вы бы лучше адвокату позвонили, — сварливо посоветовал офицер, дважды щёлкнув и проверив исправность замков. — Растление несовершеннолетнего, попытка изнасилования! А вы, мистер Инститорис, так спокойно по телефону с супругой болтали. У таких, как вы, исчадий отродясь не водилось совести. Думаете, ваши денежки вас спасут? Шевелитесь. На выход, я сказал! Ангел медлил, рассматривая висящую в холле картину — его собственный портрет. Глаза, губы, руки… и отпечатки пальцев. А ещё группа крови, резус фактор и прочие мелочи жизни, которые у него с Демоном полностью идентичны. И надменная глубокая заморозка последнего лишь подчёркивает идеальную схожесть. Какая жалость, что за решёткой опять окажется он. В то время как Юлиус продолжит наслаждаться свободой и своей исключительной подлостью. — Да, Гизмо. Иду. Ему остаётся томиться, догадываясь, что именно натворил брат. Где и с кем был ночью — примерно час назад.

* * *

За три часа и тридцать две минуты до инцидента

В Гонолулу полным-полно ночных клубов. И существуют они как раз для того, чтобы я не занимался грязными делишками дома — то есть не пачкал Хайер-билдинг. Но как же я не люблю отсюда выходить. В толпе угрюмых, кислых и тухлых непросто найти кусок мяса посвежее, без гнилостного душка, резко ударяющего в нос. И если да — он не всегда приятно щекочет ноздри, даже кровью, ещё не смешавшейся с алкоголем и метилендиоксиметамфетамином. Их кровь грязна всегда. Похожа на пересоленное соевое молоко. Тьфу. Впрочем, сегодня мне не нужно никого подыскивать и мучиться с выбором. Слил по языку тонкой струйкой кофе, приготовленный Руди из только что обжаренных и смолотых зёрен. Крепчайший, чёрный, с благородной кислинкой. Одобрительно улыбнулся ему, с удовольствием отметив то облегчение, с которым франконец обмяк, опускаясь на один из круглых барных стульев. Он приятен мне — человек прошлого, приспособившийся к слишком шумному и перенаселённому миру будущего, умеющий быть незаметным и незаменимым в клоаке вечного бурления и копошения. Я прошёлся по краю его осторожных мыслей, узнал, чего желает он сегодня, завтра и сейчас. Немногого, как истинный отец — чтоб кошмарные сны о дочери не отягощали и не травили еженощно его душу. В этих снах Анна-Магдалена умирает в расцвете лет от неизлечимой болезни, оставляя его одиноким стариком. Слуг Морфея подкупить нельзя, как и нельзя договориться с самим Морфеем (теоретически можно, но это одна из самых сложных и экономически невыгодных аду сделок, проворачиваемых только через моего папочку). Однако можно договориться с человеком — точнее, с растревоженным сознанием. Усыпить его до того, как придёт бог сна. Когда освобожусь от мерзостей, обозначенных на повестке дня, спрошу того, кто больше всего меня ненавидит, почему иногда меня вдруг пробивает творить добро. Оно, конечно, не любовь матери Терезы… больше похоже на расчётливую инвестицию, на щедрый дар рабу. Ему принесли холодный мёд в летнюю жару и двойной паек хлеба, пока остальные брошены подыхать от голода, и он кланяется в ноги господину, сверкая исхлёстанной плетьми спиной, почтительно и радостно целует руку, которая в другое время бросала его в темницу вместе с другими подневольными. Почему меня тревожат капризы моей темной сущности? Слишком много посторонних мыслей. Прочь, прочь из моей головы. Оставил Рудольфу под стойкой пакет сильнодействующего снотворного, принудительно вывел себя из «Freezing point» через вход для персонала, чтоб папарацци не засекли, и поехал в папин особняк — забирать свой вкусный ужин. Цыплёнок обосновался с гитарой на чердаке, стройно и звонко бренчал, порываясь совсем на крышу вылезти. Отмечаю в очередной раз чудаковатость музыкантов на фоне других знакомых мне творческих личностей. Кирсти с белокурым женоподобным приятелем тоже вёл себя дико и экстравагантно… пока не получил по морде в ту памятную драку у автобусов, чтобы затем превратиться в обычного напуганного человека и спрятаться. Страх всегда придаёт их маскам контуры настоящего лица. Приличные вмятины оставляет. Цыплёнок ни о чём дельном не спросил. Пришёл в слишком буйный восторг от того, что я схватил его за обе истерзанные струнами руки — а я бы не проделал эту противную операцию, не надев сплошных перчаток — обулся в стоптанные кеды и с готовностью плюхнулся на моего Чужого¹. В голове у него плавали стыдливые приторно-розоватые видения поцелуя со мной вкупе с нежным объятием. Его детская неискушённая фантазия буксовала, силясь представить что-то сверх этого. Чем вообще могу я заняться с ним в туалете клуба? Попросив у дежурного охранника ключ и запершись изнутри от очереди желающих отлить или потрахаться. Секс? Если смогу. И только не там. Проверил карманы. Тонкий шприц, незаметная игла — и я увезу его в тихое и пустынное место, тоже, впрочем, пропитанное зловонным человечьим духом. Но там всё заковано в холод, движение электронов по субатомным орбитам приостановлено, и пусть эти люди мертвы и потихоньку разлагаются — они хотя бы не воняют, надёжно запертые в стальные ящики. Ты никогда не бывал в морге, цыплёночек? Ты спрашивал отца о моих предпочтениях. Самое время узнать, что же мне нравится.

* * *

За час и двенадцать минут до инцидента

Ещё месяц назад я выпрыгнул бы из штанов от счастья и визжал бы, как недорезанный поросёнок, и поносил бы окружающих, которым повезло меньше, чем мне. Чванился бы и задирал нос выше последнего этажа Хайер-билдинг. Подумать страшно, не то что вслух произнести — главный мокрушник корпорации повёз меня на свидание! У нас свидание! Свидание, ну ебать же! В висках гулко стучала кровь, и она же болезненно пульсировала в распухших кончиках пальцев. Я ссался. То есть… ужасно волновался. Так и представил, как мессир папчик стучит мне по башке за плохие манеры. А манерам я худо-бедно уже обучен, могу не выражаться… если не хочу. Короче, я радовался свиданию, конечно, тоже, но в животе всё было препаршиво. Неприятный холод в кишках. Так у меня бывало перед контрольными работами и тестами, которые выполнялись на время. Иногда наперегонки с одноклассниками. Первая пятёрка сдавших ботанов получает высший балл. Остальные — ну молодцы, хули, если уложатся в оставшиеся сраные десять минут. И сраного времени никогда не хватало. Меня в такие моменты тяжеленная ледяная рука за всё живое сжимала и трясла, я потел, торопился, злился, делал ошибки и злился ещё сильнее. Иногда до слёз. Я давно не в школе, но вот опять это противное ощущение. Я жмусь к нему, как слабак, мне страшно. Хотел бы, чтоб он повернул свою идеально крутую голову хоть раз, успокоил меня. Или тормознул мотоцикл, поднял меня, отрывая от земли, можно и за грудки, я не обижусь — и поцеловал с невозможной сопливой нежностью… как в фильмах, которые любила смотреть матушка и рыдать украдкой. Но такого не будет точно. И мне только страшнее. Совсем все внутренности противно слиплись. Мы приехали. Неоновые и фиолетовые буквы ADDICTION завертелись у меня перед глазами, как пьяные, двоясь и троясь, что за дерьмо. Я часто поморгал, пытаясь увидеть что-нибудь ещё. Очередь какая-то из полуодетых японских девочек-туристов и местных китайцев. Очередь, по-моему, до Китая. Мелькнули два европейских лица с губами, перекачанными силиконом. Теперь меня вдобавок затошнило. Это что, платные шлюхи? Но их не пускают в… это ночной клуб? Почему Демон выбрал его?! Но я выдыхаю, мне чуть полегче. Не пришлось со всем недостойным сбродом стоять на улице — командир ELSSAD только кивнул, и нас пропустили без очереди. Внутри оказалось поприятнее, чем я предполагал. Только в первом зале мерзкое, бьющее по барабанным перепонкам диско, а во втором — бар с музыкантами, играющими тихий лаунж, и кабинки с плотными шторками, половина из которых занята. А в пустующих я, несмотря на хреновое освещение, разглядел диваны с красной бархатной обивкой и по два пилона для стрип-танца. Неужели Демон хочет?.. Нет, этого он тоже не хотел. Прошёл через бар, подарив один фирменный взгляд бармену. Тот побледнел, как мертвяк, но улыбнулся через силу, выпрыгнул из-за стойки и пошёл за нами на почтительном расстоянии. Куда же мы плетёмся? Из узкого коридора попали в третий зал с рядами кресел как в кинотеатре, но вместо экрана — белая стена, а на ней тени. Кажется, какая-то обнажённая девушка с плюмажем на голове (ага, даже такое умное слово выучил) делает довольно противному и очень волосатому мужчине минет, и ещё один мужчина, постройнее и поприятнее, пристроился к нему сзади. Из звукового сопровождения только похабные стоны и шлепки. Хороша же «пьеса». Я чувствую, что краснею до кончиков волос, замечая сидящих в креслах зрителей. Они же… дрочат! У каждого, реально у каждого, рука засунута в штаны! Пиздец, который здесь происходит, вообще легален? И зачем мы здесь? Но и порнотеатр порнографических порнотеней Демон пересёк, не сбавляя шаг, никого не удостоив порновниманием. Слава аду, я чуть не сдох, представив, что было бы, останься мы тут. Лучше уж тогда кабинки с шестами… Я споткнулся о ступеньки, задумавшись, и выпал из своих кромешно стыдных фантазий. Две двери вели отсюда, мокрушник толкнул левую. Мои ладони в ожидании неизвестно чего неприятно потели, уже дюжину раз, сжимаю их и прячу в карманах. Бармен тихо семенил следом, иногда шаркал тапочками. Что теперь? Садомазо на крючьях, шлюхи с кляпами во рту? Я шарахнулся, когда на меня как будто кто-то наскочил из-за угла. Господи, блядь, это просто зеркало! Дышу, дышу глубже, улыбаюсь как дебил. Я сам на себя чуть не «напал» из зеркала. Их тут много. И умывальников тоже. И писсуаров. Обычный сортир, только лампочки тусклые. И король мокрушников наконец остановился. — Сэр. — Бармен обошёл меня и низко поклонился. Достал из кармана фартука маленький пакетик, переливавшийся бензиновыми разводами. Демон взял его, а в обмен сунул парню в фартук тонкую пачку бабла. И этот простой жест — как он вытягивает руку и прикасается к элементу чужой одежды — выглядел так эротично… С-с-сука. Я постарался не подавиться слюной и стоять спокойно. По возможности — ровно. Но не получилось нифига. Как только барменчик свалил, оставив нас одних и почти вернувшись к здоровому цвету лица (хотя наверняка обосравшись), мокрушник подкрался ко мне своими порнушными бесшумными ногами, вытряс из пакетика продолговатую зелёную конфету в спиральных узорах и бросил мне в морду ледяным трололо-голосом: — Ешь.

* * *

Сорок восемь минут спустя инцидент

— Понимаете, — он покашлял в оперативно подставленную стеклянную чашу, и её тут же отдали какому-то эксперту в белом защитном костюме, в то время как остальные присутствующие довольствовались полумасками на рот и нос. Этот сотрудник зашёл и вышел, но остальные толпились, ползали по полу, снимая какие-то отпечатки, щёлкали записывающей аппаратурой, перешёптывались, даже спорили о чём-то, чуть повышая голоса. Он грустно обвёл глазами тесную комнату — в неё набилось больше десятка людей — и опустил взгляд на одеяло, которым был укутан с ног до головы, — я бы рад помочь с более точным описанием места. Но, съев конфету, я некоторое время ржал без остановки, пытался пить воду из-под крана, разлечься на стене, влезть на неё, как паук. И потом отключился, резко, как кнопку standby нажали на компьютере. Не знаю, куда меня везли, с какой скоростью, был ли это опять супермотоцикл или фургон с открытыми окнами, или автомобиль с откидным верхом. Мне обтрепало все волосы встречными потоками воздуха — это всё, что вы и так видите без меня. Сквозь обморок ехать мне было мягко, хорошо… в ушах беспрестанно звучала цветная музыка. Сознание было ещё в сильном помутнении, но мне хотелось трогать себя за лицо, да и не только — собственная кожа казалась такой нежной и славной на ощупь. Я… начал себя раздевать. Именно начал. Не отвечу с уверенностью, что закончил тоже я, что снималось мной и в каком порядке. Я точно расстёгивал пуговицы на джинсах, расстёгивал «молнию» и застёгивал обратно, играясь, дразнясь. Понемногу оклемался, уже… здесь. — Что случилось дальше?

* * *

За две минуты до инцидента

Раздетый догола. Крошечный и потерянный. Настоящий птенец: в жёлтом пухе, без перьев. Таким напуганным и беззащитным он не был даже в первый вечер в Хайер-билдинг, когда лифтовые шахты огласил дикий звериный вой. Стоял, весь сжимаясь, дрожал под взглядом. Отнимающимися руками прикрыл… прикрылся от пронизывания ультрафиолетом насквозь. Но зря. Более голым и открытым, чем тогда, быть невозможно. И он заплакал, поняв, что ломается, вот-вот сдастся и похоронит свою мечту, взмолится о пощаде, взмолится отпустить его. Сбежит, чтобы больше не вернуться. А ведь он всего лишь хотел от этого чудовища… — Что? Думаешь, что теперь, когда мы здесь одни, ты получишь от меня секс? — Киллер достал из наплечной кобуры пистолет и медленно провёл языком по дулу. — Мне противен даже твой запах. Мерзкий, животный. Противна твоя форма, цвет, фактура, вся твоя фигура, мясо и кожа, всё так отвратительно примитивно. И твои гениталии, что, поддаваясь инстинкту, растут и тянутся ко мне. Какая мерзость. — Он ласково улыбнулся всепоглощающему ужасу в глазах малыша. — И неудивительно, что легированный сплав, из которого сделано моё оружие, на вкус послаще… любого двуногого или четвероногого. Но есть кое-что, что ты всё же можешь мне дать. Жидкость, бесконечно гоняемая в тебе по двойному кругу, то чистая, то грязная. Жидкость, что делает тебя живым, позволяет дышать, потеть и вонять от страха. Я возьму её. На этом наше, хм, «свидание» можно считать оконченным.

* * *

Пятьдесят четыре минуты спустя инцидент

— Я не помню дальше. — Ману стыдливо спрятал глаза. — Обожгло и… и потом очень, просто запредельно холодно. — Не допрашивайте его больше, — вмешался мужчина в очках с гладкими чёрными волосами, одетый в штатское. В бейдже, приколотом к его тенниске, все строчки пустовали. — Вы совсем ослепли и растеряли совесть?! Он пострадал, он искалечен, как долго вы ещё собираетесь его мучить? Ему час назад пора в госпиталь. — Мы в госпитале, — ответил детектив, не проявив раздражения. — Мы в морге! — В дополнительном учебно-экспериментальном морге на минус втором этаже госпиталя, — отчеканил страж правопорядка. — И его осмотрели, оказали первую помощь. Мы действуем строго по протоколу. А вы вообще кто? Ближайший родственник в пути из аэропорта, он и выдаст пострадавшему подходящие к случаю сантименты, а у нас работа. Воображаете, мы не насмотрелись всякого? Это шестой случай насилия за ночь, а ещё только час пополуночи. Я не вижу вашего имени на бейдже, покажите документы. — Лоренс, дорогуша, — тут же вмешался врач, стоявший у дерзкого мужчины за спиной с кипой бумаг, — хоть мерзавец и сказал, что ему противно, но мальчика грамотно облапал, прежде чем вгрызся в сонную артерию. — Врач вытряс из своей охапки нужный лист — высококонтрастный чёрно-белый снимок голого оборотня с тремя темными пятнами, обведёнными в кривые кружки красным маркёром — и бесстрастно ткнул детектива носом: — Здесь, здесь и здесь — кровоподтёки, следы от пальцев, полукружия от ногтей, четыре ссадины. А тут, — он проворно выхватил другой снимок, где Ману снят со спины, — синяки от падения, лопатки, затылочная кость и копчик. Главная рана, косвенно угрожавшая жизни, нанесена зубами в шею над ключичной впадиной. — Тут он, будто почувствовав, крутанулся к дверям в помещение, и энергично замахал руками, требуя, чтобы та грузная зарёванная женщина с пучком грязных светлых волос на голове немедленно к нему подошла или, в крайнем случае, подползла. — Ваш сын в безопасности! Был сильно обескровлен, потеряв в общей сложности почти литр плазмы и эритроцитов, но не отрубился, даже сопротивление оказал, уверяя, что здоров как бык. Ему сделали переливание четвертой положительной полчаса назад, он более-менее очухался и отказывается быть пациентом. — Выстрелив это на одном дыхании и не меняя сухого делового тона, врач тут же забыл о Тисс и обратился опять к детективу: — Вопросы вызывает способ, которым кровь в ране свернулась. Артериальное кровотечение остановит не всякий резиновый жгут и не любые руки, особенно обывательские. А тут… не было даже минимальной тканевой повязки. Следов крови на месте преступления тоже не обнаружили, пару несчастных капель — у меня из носа при резком повышении давления и то больше течёт. По всему заключаю, что у нашего мальца она свернулась в ране сразу. — И, оттолкнув детектива, не дав никому и слова вставить, он громко закончил доклад для матери: — Мадам, мы подозреваем опасный вирус. Ваш сын должен остаться в больнице на дополнительное обследование и, возможно, прививки. — Как они любят падать в обморок от вполне терпимых новостей, неженки, — проворчал Лоуренс, прерывая свободное падение Тисс и перепоручая её тело двум медсёстрам. — Чувак, ты просто кремень. Отлично держишься. В сумке у твоей матушки есть пара шмоток, мы просили привезти, чтоб не коченеть тебе в этой морозилке. Одевайся и ответишь ещё на один вопрос? Мануэль неуверенно кивнул и высунул из одеяла голую пятку. С инцидента прошёл ровно час. Или правильнее назвать это преступлением? Расследованным и раскрытым за час. В особняк дьявола доехал подчинённый Лоуренса и защёлкнул на руках Ангела наручники.