Печенье тёмной стороны

——— Часть 1 — Агнец божий ———

Решётка камеры загремела, открываясь. Энджи без особого интереса поднял голову и на секундочку закатил глаза, выдавая, чем и почему взбешён. В вооружённом ключами посетителе всё было прекрасно. Вооружённому не только ключами посетителю хотелось поправить архитектуру челюстей, подкорректировать прикус и нарушить окклюзию. — Выходи. — Содействуешь побегу? Меня быстро найдут и обратно под замок водворят. — Ты свободен, брат. Через полчаса дело закроют из-за недостатка улик. — Твои отпечатки… — Такие же твои, как и мои, всё верно. Но я не оставил никаких отпечатков. Нигде. Ни следа органической клетки, ни чешуйки кожи, ни сантиметра волоса, из которого можно было бы извлечь ДНК. Им нечего пришить тебе. — Тогда почему меня вообще арестовали? — Потому что тебя видели, ты подозреваемый. Ты разъезжал на мотоцикле с жертвой. Тебя, то есть меня, засекли заходящим в клуб не менее полусотни свидетелей. Трусливый бармен тоже меня сдал: признался, что продавал «детский кокаин»¹. Но всё это происходило, пока мальчишку никто и пальцем не трогал, а также ни одна живая душа не может подтвердить, что наркотик был передан ему, а не перепродан, например, ещё кому-то или спущен в унитаз. И в твоей, то есть в моей, компании пострадавший ещё не был пострадавшим, находился в полном здравии, свободный и наивный. А вот что было дальше — никто не видел и знать никак не может, чтобы дать показания. И сам потерпевший не помнит, где его носило до того, как он нагишом очнулся в морге. А если его как-то словесно обидели и унизили перед тем, как некто таинственный посмел потрогать и раздеть — так это не уголовно наказуемое преступление, а мелкое хулиганство. Им нечего тебе пришить. — Ты уже сказал это. Почему повторяешься? Нервничаешь? — Я же не умею. — Что ты сделал? С кем? — Я думал, тебе сказали при аресте. Ну или что ты сам вспомнишь, я говорил тебе. О намерении трахнуть на полу окружного морга Ману. Крохотный провал тишины. Показалось, что время на этом секундном отрезке протыкает маленькая, с иголочку, черная дыра, и хоть она и маленькая, но со свистом затягивает в себя воздух и всё, что есть вокруг в этом воздухе, всё без разбору. Её экспансия длится вечно — то есть до следующей секунды и заполнившего её доверху крика: — Ты же обещал мне! — Я тогда промолчал, а не обещал, чтоб ты не лез. — Нет, ты обещал! Ненавижу тебя! Демон всё равно уже благополучно схватил его в железное объятье и насильно вжался ртом в рот. Воссоединение с близнецом получалось хреновое, а примирение — совсем никакое: Энджи плевался, сопротивлялся всем телом, отпихивая его, а когда не получалось — бил, целясь в живот. Много славных часов они провели в тренировочных схватках, технично избивая друг друга на глазах у зелёных стажёров-кандидатов в ELSSAD. Приёмы тогда были куда жёстче, кости трещали, а сухожилия рвались. Но было не так больно, вообще, получается, не больно, если сравнивать с ощущениями сейчас. — Дорогой, у тебя нет выбора, ты уступишь. И простишь. — Я-то когда-нибудь прощу. А ненавидеть не перестану. — Это заставит меня плохо спать ночами? — Тебе виднее, Юлиус. — Он хотел меня. Он получил то, что хотел. — Ты чуть не лишил его жизни, ты осушил его наполовину! Этого он хотел?! — Узнал уже подробности, через поцелуй, да? Удобно, не правда ли? Нет, я не о пустяковом укусе в шею. А о том маленьком действе, что разыгралось после укуса. — Уж не хочешь ли ты сказать… — Ангел резко убрал сжатые кулаки. — Ты опустился до… — Секса? Какая жалость, что ты не высосал это из моего естества сам, а? Давай ещё раз попробуем. Телесные ощущения были слабыми и безвкусными, но я так старался думать о тебе, пока трахал его… Ангел пинком вышвырнул его из камеры, закрыл решётку и лёг ничком на свою тюремную постель. Лёг, пряча за скрещёнными руками неузнаваемо исказившееся лицо.

* * *

— Я всех выставил вон и проверил, чтоб самые хитрые под дверью уши не грели. Можешь рассказать теперь правду. Ни полиция, ни твои родные ничего не узнают. Клянусь. Мануэль поглядел на врача искоса, с понятным недоверием. Надел на красную футболку ещё одну, белую, очень свободную, размера на три больше, чем надо. Его уже не знобило, просто хотелось как можно больше слоёв одежды и отделить себя, свою кожу от противного, пропитанного чужими испарениями воздуха. Тот единственный, с кем этот воздух разделить хотелось, как назло, не дышал. И плевать хотел на робкие мечты мелкого придурковатого и слишком романтичного оборотня. Таких в корпорации и на Марсе проживала ещё тысяча. А симпатичных человечьих подростков на планете — миллионы. Было из чего выбирать. Было с кем поиграть — с каждым первым глупым и понравившимся. То есть если… понравившимся. Опрокинуть, резко выдернув почву из-под ног, не дать сообразить, что происходит, оставить подыхать в тоске, ненависти и самоуничижении — и исчезнуть. А потом наступало самое ужасное. Дурацкая надежда. Дурацкая, напрасная, бесполезный груз, волочащийся на длинной лямке, но никак её нельзя убить. Бьющийся в ритме сердца вопрос, с ума просто сводящий. Вернётся ли Демон? Да? Нет? Когда?! Ману тихонько вздохнул и ещё раз зыркнул на врача. Безнадёжен. Жизнерадостный олух, внимательный и терпеливый. Воображает, что все проблемы можно решить, разговаривая о них. Может, он и шрамы болтовнёй рассасывает? Уберкиллер корпорации не обычная проблема, да и не проблема вовсе… а неумолимый ледяной Армагеддон, по ошибке попавший в слишком уж сексуальное тело. По ошибке ли? Не-е-ет. Кто-то явно хотел насолить всему миру, облекая его в такую восхитительную, такую роскошную, такую нагло в лицо и в эрегированный член вцепляющуюся мёртвой хваткой — даже после случившегося, сука — оболочку. И ведь этот кто-то преуспел. Зловещий гений. Поучиться бы у него.  — У вас на бейдже пусто. — Белый удавчонок неохотно поддался доводам совести. Посотрудничать. Но недолго. Имитировать норму. Прятать чёрное и тягучее, похожее на мазут, суицидальное настроение. — А, этот? — Врач самодовольно похлопал по нагрудному карману. — Специально чистый нашёл в канцелярии, чтоб Лоуренс не прицепился и не знал, кого позже вызывать на допрос. Я док Лиам. Психотерапевт Ксавьера, если это тебе о чем-то скажет. — Скажет. — Ману сделал вид, что разочарован и недоволен, но на самом деле испытал сильное облегчение. Хотя бы можно почти не врать. Но толку с правды? Он ничего не помнит. Обратил внимание, как зудит левая рука, точечно, в локтевом сгибе. Нашёл в придушенной памяти смутные фрагментарные подозрения и подавил позыв немедленно почесаться. Нужно сначала проверить. Перед провалом была узорчатая конфета. Но был ли вдобавок укол? И что такого мог вколоть в него мокрушник, чего врачи потом не нашли по горячим следам в недовыпитой крови? — Ну слушайте сызнова. Я очухался. Голый, один в морге. Яркий, бьющий по глазам свет. Очень бесивший. Холод как в морозилке, одежда моя пропала и кеды. Я не мог пошевелиться от слабости, так что бесился молча. Не чувствовал рук-ног. Сначала забил. Потом раскумекал, что околею от холода, если пролежу так ещё ночку. Я пытался позвать на помощь. Но губы смёрзлись, и язык… как будто прилип к гортани. Никто не приходил. Мне было ссыко… очень страшно. Как никогда в жизни. Я вконец задубел, но дождался: явился какой-то мужик в синем, с толстой матерчатой масочкой на лице и в больших очках. Походил между столами, насвистывая, не замечал меня в упор. Я пытался позвать его, но язык от гортани не отлипал, так что я ни звука из себя не выдавил. Когда он с грехом пополам нашёл меня, чуть не споткнувшись, то сначала за труп принял. Но я на радостях смог рукой пошевелить и поморгать. Чудом, не иначе. Он закричал и побежал прочь. Я не очень понял, что это он за подмогой дал стрекача. Он… Я думал, он сразу мне поможет. — Доктор Ли Чжан не хотел, чтоб его обвинили, что это он с тобой сделал… нехорошие вещи. Чтобы на твоём теле не нашли лишних отпечатков пальцев. Однако, к нашей величайшей досаде, на тебе нет вообще ни единого отпечатка. Следы насилия — есть, а вот чьи они — вопрос века. Как будто на том негодяе были не перчатки, а целый скафандр. Но кусать через скафандр? Что-то же должно остаться в качестве улики, как у всех нормальных людей! «А он и ненормальный. Нелюдь. Нечисть. И я буду защищать его, ни слова не скажу. Я не стукач». — Лиам, о каких уликах вы говорите? — Тех, что сохраняются, должны были сохраниться, если вы, э-э… — Сношались? — передумал в последний момент Ману. Передумал материться. Подсказал, болезненно улыбнувшись. «Трахаться» прозвучало бы точно так же, нисколечки не грубее. Как вообще можно описать секс, который случился не по принуждению, но который совсем не помнишь? Демон оставил в нём немного спермы. Был контакт, был… только об этом стоило упрямо молчать, не сознаваясь даже под страхом смерти, чтобы не подвергаться унизительному осмотру и не лишаться последних «доказательств» — как бы гнусно и порочно это ни звучало. О том, что прохладный сатана действительно всласть поимел его, доложила саднящая боль глубоко в заднице. Семя наружу не вытекло, поэтому никто ничего не заметил. К сожалению, ему приятно от ощущения своей недевственности больше, чем плохо от позора… и от красноты, залившей лицо и голову до кончиков ушей. Но он не желает быть игрушкой сатаны на одну ночь, каким-то очередным неизвестным из миллиона, удачно под руку попавшимся. В чём он поклялся? Или добиться киллера — или сдохнуть. Но пока это похоже на сплошной стыд и неудачу, разгромное поражение. — Нет, разумеется. Я бы сказал. — А его имя знаешь? Лицо, внешность, элементы одежды — можешь описать? Не для протокола. — Мы играем в викторину? Ваши полицейские уже кого-то арестовали, разве нет? — Да, но они не «наши». Я на твоей стороне. Я… с вами, понимаешь? Я не играю. Я свой. Ману понимал. Но доверять никому не собирался. Хорошо, когда братья-мокрушники покупают друг другу врачей или целые больницы. Плохо, когда мокрушники — такие охреневшие и циничные падлы. Лиам напряженно следил за непримиримым выражением его покрасневшей мордашки, слабины не нащупал и попытался ещё раз: — Супруг Ксавьера не способен на тебя напасть. Кому как не мне знать. А раз это не он… — Я могу идти? — Мануэль, вариантов ровно один. Если это был Демон… — То что? Вы хотите его поймать? Засадить? Вы серьёзно? Всё было для вас очевидно с самого начала, вы знали! Так какого дьявола допрашивали и в сочувствие играли?! Я не помню место, в котором очутился перед конечным пунктом назначения в хранилище с трупами. Я не могу описать, что там со мной интересненького происходило, куда вы с таким азартом нос суете. Я не чувствовал ни хера! Мне не было больно! Что вам ещё непонятно?! Арестуете его за идеальную анестезию?! — Ману, извини. Никуда не суюсь. Не бесись. — Чего «не бесись»? Оставьте меня в покое! И его оставьте! Вы медик и, наверное, умнейший человек, но вы никогда не разберётесь в происходящем, не засунете свой нос достаточно глубоко, чтоб унюхать, чем тут на самом деле пахнет! Вы пялитесь не туда и расшифровываете не те сигналы! Вы полагаете, я ранен, нуждаюсь в поддержке и протекции, в ваших утешительных психологических штучках, в тестиках, укольчиках и таблеточках, но вы не понимаете, что меня уже застрелили! И мне не помочь! Всё остальное, что вы успели увидеть, — ложь. Декорации, жалкая подделка здоровья или нездоровья, порядка или беспорядка, всё — для отвода ваших глаз. А сейчас я заставляю вас всмотреться в суть. Я говорю вам, что уничтожен морально, что меня не спасти. Вы заметили? Вы услышали? Нет! Ни хрена! И я продолжаю на том языке, который вам единственно понятен! Переживайте о моей погрызенной шее, страдайте, негодуйте и повторяйте про себя, что я ещё ребёнок, а уже такого натерпелся. А я тем временем посмеюсь над вами. Ну, подумаешь — морг, литр крови потерял! Есть вещи поважнее, чем пара окровавленных тряпок, Лиам. Важнее, чем хныки и жалость к себе. Я же не девочка! Вы видели, чтоб я транквилов хотел, ныл, боялся темноты или маньяков, ходил под себя или слёзно просился домой к мамочке? — Не видел. — И не увидите! Никто не должен был вмешаться и встревать между мной и киллером всея корпорации! Это моё личное дело. И он — мой! Или будет моим! Я разберусь. А если нет — доставите маман мой позеленевший труп. Из океана только потрудитесь выловить до того, как меня рыбы обглодают и сожрут. — Я всё понял. Ты хотел уйти. Можешь идти. — Большое спасибо, что ни разу не назвали трудным подростком. — Если тебе вдруг что-то понадобится. — Лиам с непроницаемым лицом протянул визитку. Я глянул мельком. Красивый, легко запоминающийся номер. И выше синей ручкой дописан ещё один, личный сотовый. Кабинет психосексуальной помощи в трёх кварталах от Хайер-билдинг. И губы полоской. Он больше не играет в жизнерадостность. «Сдался и скис. Это было легче, чем я думал». — Не понадобится. Ксавьеру привет передавайте. После холода морга больница показалась мне душной сауной. Администратор вызвала такси, оставшийся дежурный полицейский — усадил и пристегнул, козырнул почтительно. В особняке чуть не врезался в Тисс. Очнулась уже, какая прелесть. Привычное раздражение от вида матери разбавилось чем-то вроде отталкивающего любопытства. Какая же она некрасивая. Тушь и серая подводка размазались под её глазами, сильно состарив и без того увядшее лицо. Мне стыдно, что она предстаёт перед идеально одетыми и ухоженными обитателями дома в таком нетоварном виде. Впервые обратив внимание на тонкие вертикальные морщины её впалых щёк, я вдруг сделал самое неприятное открытие: кто последние двенадцать лет сосал жизненные соки из её тела. И одноразовое нападение киллера на меня — сущий пустяк по сравнению с этим. Вина мне ещё не была знакома в таком размахе и масштабах. Не знаю, как с ней можно жить и как живут другие, а я захотел немедля от неё избавиться, сбросить наземь и потоптать. Это не я! Я же хороший! — Мам, езжай и лети домой. Бери отпуск. Полежи на пляже. Только не на гавайском. На планете ещё тысячи островов и два тёплых океана. Будь подальше от меня. — Ману, какой отпуск, что ты… Я заткнул её. Тоже впервые. Просто с размаху обнял, схватил и сжал сильно. Мама. Я, наверное, люблю тебя. И почти не стыжусь тебя. Наверное — потому что все чувства у меня забрал он. Я вспомню потом. Когда он вернёт мне хоть часть украденного. — Уходи. Это моя война. Свою ты Мортеалям давно проиграла.

* * *

Я считал дни. Насчитал всего сорок шесть. Так много и так мало — дней, проведённых на Земле… впустую? У меня есть школьная форма, коробка для завтрака, личная комната в особняке (не пришлось переезжать куда-то в город, я всё устроил), неуклюжая, но довольно крепкая дружба с демоном-искусителем-властителем дома, натянутые, но всё же сносные отношения со старшим гениальным братом, полумёртвые эмоции, вымученно красивый язык, ампутированное желание ругаться матом — и старая покоцанная гитара. Хотелось бы купить новую, а лучше две, и… и я забыл включить в список недавних приобретений неясные перспективы. Когда я смотрел в последний раз — перед побегом — на голубой дымчатый диск в черном небе, я знал, что буду делать, но хреновенько понимал, чего хочу. Теперь я абсолютно не в курсе, что мне делать. Но, к сожалению, на триста процентов точно знаю, чего хочу. Мутное, сопливое и крайне нелепое желание покорить равнодушного убийцу превратилось в очень конкретное и чёткое желание сдаться. Я отчаялся. Я… пишу письма в никуда. Строчу и черкаю на шуршащих листах бумаги, пока рука не заболит, отваливаясь. Буквы складываются не в слова, а в больные крики. Я брежу, смертельно усталый, отдаюсь галлюцинациям. Из гласных растут шипы, от согласных валит ядовитый пар. Я то режусь, то задыхаюсь. Смеюсь, не решаясь признаться, что схожу с ума. Да и зачем признаваться. Ни один психотерапевт не прикрутит мне башку обратно на плечи. Не потягается с Демоном. Они все слепые, убогие, беспомощные. Как там мне их описал словарь? Юродивые. Я обо всём солгал. Я мечтал о дружбе, но избегал мессира, внешне напоминавшего своих преступных сыновей так сильно, что больные крики букв разрывали мои густо исписанные листы в клочья. Я стремился быть частью семьи, но старший брат махнул на меня рукой, вечно запертый у себя в серверной. Я обещал учиться, но меня исключили из школы на пятнадцатый день пропусков. Я огорчён? Может, подавлен? Масштабное онемение моей души дошло до той стадии, когда способность чувствовать сознательно выброшена в мусорное ведро. И всякий раз, когда я сую руку в этот мусор, — я хочу немедленно подохнуть. Так что не суюсь я туда. Не лазаю по помойкам всяким. Я один. И мурашки бегают по моей коже от воплей, отчётливо доносящихся из очередной скомканной бумажки.

В этом месте горит тысяча свечей. Белый воск застывает каплями на леденящей коже. Затем чернеет. Полчища рабов полегли мёртвыми у края твоей постели. На их растерзанные тела продолжают взбираться новые и новые рабы. Один кивок твой — и новый труп. Они не люди. Среди людей ты не нашёл себе рабов, ты их презрел, отбросил. И каждый новый — это новый день. Ты давишь их, казнишь легко, как росчерком пера. Как лёгким дуновением тушишь свечи. За первой тысячью бредёт вторая, их легион, и солнца в небе уступают им дорогу. Теснят их новые рабы, толкают, затмевают. И солнца меркнут. Позволь, искрой ближайшей умирающей звезды… я подожгу твою сигарету.

* * *

Ману отложил коротенький огрызок карандаша и прижал ноющую руку к груди. Он исписал, изорвал или испортил на черновики офисную пачку бумаги, четыреста листов. Удачных — наверное, листов восемьдесят. Не только корявые съезжающие строчки букв, но и серые горошинки музыкальных нот. Нигде нет имени, но для признания должно хватить. Для полиции — вместо предсмертной записки. Красиво. Своеобразно. В неубиенном романтизме. Он сдвинул все записи в ровную стопку на край подоконника. И высунул заплаканное лицо вниз, с высоты сто тринадцатого этажа Хайер-билдинг².

——— Конец первой части ———