Печенье тёмной стороны

—— Часть 2 — Дьявол во плоти ——

Визиты в Нижний ад прекратились. Падре полностью исцелил меня и разбил мою клятву. Теперь каждый вечер я всматриваюсь в лицо Матери, вопрошая о той роли, которую обязуюсь сыграть во славу Неё, гордым и освобождённым. Я появился на свет с определённой целью, и я не вдруг задался ею. У людей сплошные разочарования о смысле жизни и её ценностях, потому что их слишком много и смысла на всех не хватает. Их вопросы тщетны и остаются без ответа, падая в пустоту. Но о себе ответ я получил. Я познаю смысл смерти. Иногда — олицетворяя его. Я не мрачный Жнец, а просто один из его ассасинов, но я не прочь однажды познакомиться с ним самим лично. Мы ведь фактически работаем в паре. Узнать бы его в лицо. Мне нравится коллекционировать лица. А пока я едва ощутимо скучаю по демону-плуту, по утончённой форме и содержанию, что не тронуты моральными принципами и не отягощены совестью. Он красивейший злой дух, бог раздоров и кровопролития. Своим существованием он ставит под сомнение божественный план. Неудивительно, что ему запретили являться на землю без особого приглашения. Я познаю о себе и кое-что новое. Я не связан с адом напрямик, я не могу оттуда никого вызвать. Я почти ненавижу падре: он исцелил меня, чем закрыл путь домой. Выбирая между двоецарствием ада и вечным проклятьем солнца — лучше бы меня сжигало солнце. — Шеф. Перерывы становятся короче и реже. Этот на сегодня последний. Я позволил Бэлу забрать окурок и на мгновение прижать длинные пальцы к моим губам. Я вглядываюсь в растворенную тьму, медленно струящуюся по моим венам, и получаю очередной каверзный ответ. Почему мне так нравится Бэл. Он похож на моего демона-плута из старшей свиты Бафомета… на Ашшура Вавилонского. Бальтазар, твои родители назвали тебя этим именем с тайным умыслом, но каким? Что такого они могли знать о тебе ещё до твоего рождения? Тьма одушевлена, агрессивна и не принимает так много вопросов сразу. — Докладывай, Бэл. — Пришли очередные письма с угрозами. Анонимные, почерки разные, мужские и женские. — Ты прочитал их? — Да. Они все адресованы тебе, шеф. — И что там? — Кто-то пытался покончить с собой из-за тебя. Тебя обвиняют. — Как здорово, Бэл. Отдай их Урсуле, пусть опубликует на сайте отряда. Пусть отсканирует. — Зачем? — Я хочу повеселиться. — Но ты не улыбаешься, шеф. В этих посланиях есть хоть слово правды? — Каждое слово. Я виновен, Бэл. — Тогда почему… Но я уже шагнул в шахту лифта, и подручные Матери залепляют мне уши, чтобы я слышал только её, шипящую и клубящуюся внутри. Тьма не любит столько вопросов за раз, Бэл.

* * *

Я отказался участвовать в цирке под названием судебные слушания. Я не подавал заявления о покушении, но его бы и не приняли: по местным законам я несовершеннолетний, и мать писала его за меня. Многочисленные допросы с запутыванием и сбиванием с толку при помощи очень грязных намёков не поколебали меня, я упрямо повторял одно и то же — до тех пор, пока моя версия не стала общепринятой правдой. Но если бы я заподозрил, что будет дальше… я бы потянул время, не спеша расставаться с прокурором и его несправедливым обвинением в адрес Ди. После закрытия дела из-за недостатка улик и отсутствия жалобы с моей стороны маман совместно с хитрожопым Ангелом попыталась ликвидировать меня. Сначала под предлогом брошенной земной школы — на Марс, а потом, когда я вполне естественно сам их обоих туда послал, ма захотела сплавить меня куда-то на материк, причём, как я понял, ей абсолютно плевать было, куда именно. Лишь бы я не мозолил глаза в Гонолулу и не нервировал возможностью повторно породниться с семейкой Мортеалей. И премерзкий Ангел вторил ей. Мессир папчик молчал, хотя внутренне я знал, что он за меня заступится, но я бы всё равно не пошёл к нему за помощью. Я хотел, чтоб за меня вступился другой. Но этому другому было плевать, я даже не видел его… с той позорной ночи лишения девственности. Против родительского произвола мне могла бы помочь старая добрая истерика, а также скандальный выход к прессе, но неожиданно я обнаружил, что достаточно простого «нет». И ключа от дьявольской библиотеки. Баррикады из книжных шкафов строить не пришлось: мне досаждали дважды в сутки телефонными звонками, я исправно не отвечал на них, занятый чтением или музицированием, а крепкую двойную дверь открыть мог только французский повар-шпион, что он и делал, подкармливая меня фруктами и сладкими роллами. Мысль о смерти приятно согревала. Осознание, что я могу уйти в любой момент, а потому мне необязательно торопиться и в спешке — совершать ошибки. Когда уставали руки, спина и глаза, я откладывал книги и гитару, ложился на полу рядом с читальными кушетками и много думал. Укреплённый упрямством дух силен и непробиваем снаружи. Но с какой лёгкостью он погибает, медленно разъедаемый изнутри. Воля к жизни угасает, когда главная цель недостижима, а все миссии поменьше я выполнил. Дописать финальное признание. Дочитать сотую книгу. Сегодня, подталкиваемый чем-то или кем-то, я решил, что подожду ещё немного. И книг должно быть на одну больше. Я ходил между высоких полок зажмурившись, я выбирал сто первую пальцами. Я мог бы поклясться, что моими слепо шарящими руками мягко и осторожно водили. И чёрный томик упал в мои раскрытые пригоршни сам. Это не книга. Это дневник в твёрдой обложке. Теперь мои глаза не смотрели, а жрали обложку во всю прыть оголодавшего мозга. На переплёт была наклеена огромная металлическая буква “D”. Дрожь, затрясшая меня, заставила уронить дневник на пол, он раскрылся, сверкнув желтизной состарившихся страниц, я падал следом, носом в длинные острые строчки, такие же ровные и холодные… как их автор.

Срез реальности

      Тоненький и прозрачный, как яблочный ломтик. Я смотрю сквозь него, одновременно видя клеточные мембраны и клеточный сок. Он кислый и терпкий… оттого у меня перекошено лицо.       И каждый живёт так, будто у него не одна жизнь. И та заложена у ростовщика под чудовищный процент.       Я изменил себе и прекратил движение, разложил своё тело горизонтально и заставил не дрожать. Застыть, выпав вне суеты и времени. И вспомнить всё, как было раньше. Размеренно и тихо. Не навязанное никаким духом времени. Zeitgeist… жадными монстрами со ртами, полными золотых монет, ощеренными грязными клыками. У них смрадное дыхание и пустота в глазах. И все, к кому они прикасаются, тоже становятся пустыми и смрадными.       Даже золото ушло, стало искусственным, подделкой под самое себя, грязным, ненастоящим. Всё пластик и всё бумага. Дешёвка и эрзац, наводнившие мир. А мир и рад. Как сраная бактериальная культура на жирном копеечном бульоне, плодиться и расползаться, не подозревая, что всё могло бы быть по-другому.       Пусть нас было бы пятеро.       Нет, пусть нас было бы всего двое. Зато мы вобрали бы в себя весь разум и всю мудрость, размазанные сейчас по огромной шевелящейся биомассе.       Разве кто задумался раньше. Четыре человека — это уже более двухсот кило какого-то мяса, жира и костей. Перегрузка в небольшом лифте. Как было бы славно оборвать сразу несколько стальных тросов и похоронить их в глубокой шахте. Без почестей и лицемерных речей. Только искренне потереть ладони друг об друга, мрачно улыбнуться и пойти дальше.       Есть столько разных способов смерти. Неужели многие были бы против? Из тех, кто не в состоянии мыслить дальше своих кожных покровов. То есть заставить их подписать отказ, когда они в состоянии видимости принятия решения. А неспособных сразу умерщвлять, они даже не поймут перехода из одного состояния в другое. Жидкий студень, мёртвый белок, мешок обмякших органов, завязанных вокруг пупка. Хочу ли я чего-то страшного и радикального?       Вовсе нет. Я перестал дышать одним с вами воздухом из высокомерия? Нет, я всего лишь устал задыхаться и искать пути там, где раньше была девственная равнина, чистое бездорожье. А сейчас — вонючий тесный лабиринт, переплетение грязи и ржавчины, за ней не видно камней, а они — это всё, что осталось, ведь деревья мертвы, экосистема рухнула и погребла под собой всё живое, что так долго берегла и хранила. Я не защитник природы, я просто худшая её часть. Такая же мёртвая часть, как и сама природа. Ты что, не видишь её посмертную улыбку в моём оскале?       И появился потолок, вот что страшно. Кому раньше мешал дождь? Он не мешал летать. Если твои крылья мокры, они высохнут. С тяжёлыми крыльями полет стоит труда, ценится дороже, и всё, что ты нашёл в полете, — тоже. Но если крыльев нет, асфальтовые протезы не помогут. Заменители из бумаги и пластика, опять эрзац, опять дешёвка. Лучше бы они резали глотки, нежели резать крылья.       Если резать крылья тысячу раз подряд, то тысяча первый новорождённый вылезет из утробы готовым калекой, с кривыми обрубками. А через время и обрубки исчезнут. И следов не останется. И кто вспомнит, чёрт возьми?       Достаточно всего лишь три поколения, чтобы грязь, льющаяся на голову вместо дождя, стала казаться нормой. Будто ничего другого и не было, кроме грязи. Жить можно даже в грязи. Но зачем, зачем?       И что такое история? История о добром, вечном и чистом, что было до грязи. Кто-то запомнит? Набор бессмысленных текстов и картинок. Никто не поверит в прочитанное, нужно увидеть своими глазами и зачерпнуть собственным ртом. Кто-нибудь верит сейчас в войну? Нет, не сможет поверить. Нужно сесть задницей в гранату, чтобы поверить — война была. И ползти потом, волоча за собой окровавленные куски своего надорванного мяса. Да, он будет пытаться убеждать других. Показывать зарубцевавшееся место, но никто не поверит всё равно. Миллионы должны прокрутиться в мясорубке, чтобы поверить в неё достаточно хорошо и крепко, получить отпечаток в мозг, в спину и на сетчатку. Поверить в плохое, потому что оно случилось с тобой, а не с мифом. Всё, что сейчас происходит, через шестьдесят лет тоже станет мифом, донельзя перевранным и перекрученным.       Но зачем верить в плохое, если в эрзаце будущего весь пластик и бумагу обещали распределить поровну.       Обещали. Тьфу.       Я отрываюсь от потолка и лабиринта, я пытаюсь зарыться в землю, я ищу правду и настоящее хотя бы в ней, но глубоко же мне придётся закопаться, а затем замуровать себя без единого проблеска, залить швы бетоном и жидким свинцом, чтобы яды внешнего мира перестали проникать и отравлять сознание, пытаясь изменить меня и заставить служить бумажно-пластиковому тельцу.       Тяжёлый золотой телец прошлого, в крови, кишках и копоти, был искреннее. А почему? Из-за блеска золота? Нет.       Тогда кровь была кровью, а не раствором дешёвых химикалий. Пахла кровью, слаще мёда. Её хотелось пить.       Кровь и золото. Тяжёлые и настоящие. Хочу вернуть. Хочу вернуться.

31 XII 2042

Две тысячи… какой год? На секунду я был одурачен. Поверил, что он писал послание из будущего. Покрылся таким количеством мурашек, что нашёл их у себя во рту и в горле. От затопившей дурноты и слабости хотелось падать и лежать, но я уже упал, лежал, куда уж больше?! Накрылся дневником, как домиком, хлопнул себя им по носу, судорожно выдыхая. Какая разница, шуточная дата или нет? Вещи, о которых он писал, были грубыми и мощными. Рвали и нещадно топтали мои представления о мире… и о нём самом. Я чувствовал противоречивое восхищение. Завеса приоткрывала интимную тайну, но, найдя что-то столь странное, незнакомое и чужеродное, легко можно было запутаться и не понять. Он же умудрился описать всё понятным языком. Я разбирался. Я почти обожал. И удивлялся, что ледяной уберкиллер способен одеться в философию, демагогию и не погрязнуть в софистике. Способен говорить, хотя бы письменно — долго и складно, вести вперёд свою мысль, вплетать в неё новые ответвления, но не терять основную нить. — Мне было пятнадцать. Не сорок второй. Просто второй год нового тысячелетия. Я тогда недавно появился на свет. И свет мне не понравился. Мы изучали друг друга быстро, болезненно, но эффективно. Я хорошо знал, что произойдёт дальше. Он отнимет свою рукопись с тем, чтоб я никогда больше не взял её в руки и не ознакомился с другими откровениями. Наверняка он уничтожит весь дневник, чтобы сохранить статус-кво. Я могу его ненавидеть и уважать за осторожность, но вместо этого я тоскую и едва сдерживаю плач, и моё тело каждой клеткой кожи тянется к нему. Я не умру позже, наевшись таблетками или вскрыв вены в горячей ванне — я умру прямо сейчас, от нестерпимого желания прикоснуться к нему. Ну почему лёд, из которого он сделан, так сжигает меня изнутри? Я не получил даже дыхания, его силуэт маячил слишком далеко от места, где я лежал, и он привычно двигал предметы силой своей дьявольской мысли. Мои же мысли в тот момент обезумели от горя: я размышлял, хватит ли ему способностей телекинеза, чтобы подвинуть Луну, раскрутить с орбиты и обрушить на планету, облегчив мне суицид. — Хватит. Прочитал меня. Всесильный гад. Ну хоть буду знать… Чёрная тетрадь исчезла, и он — вместе с ней. Если бы я мог отломить хоть кусочек от прозрачной глыбы равнодушия, в которое он закован, то остро наточил бы и вонзил себе в сердце.