Печенье тёмной стороны

—— Часть 2 — Дьявол во плоти ——

— Опробовал новый инструментарий ночью. Просканировал дома жителей близлежащих районов, как ты и просил. Местные более-менее привыкли к Хайер-билдинг, некоторые даже гордятся им, словно сами помогали строить. Частота упоминаний в разговорах в среднем — не более двух раз в сутки. Большинство использует небоскрёб как ориентир при назначении встреч и романтических свиданий. Дроны забрали аппарат и облетели затем весь остров. Всплески подозрительной активности только в аэропорту и на Вайкики, но в заливе традиционно много туристов. И пьяных. И твоих японских приятелей-подельников. — А что аэропорт? — Тебе на сервере ELSSAD оставлено в пятнадцати звуковых файлах, послушаешь сам, какие зубы на нас точат в Лэнгли. О… знаю этот взгляд. Ты, конечно, можешь учинить над ними физическую расправу, но зачем? Хайер-билдинг не даёт им покоя, их не пускают в порядке исключительности, к которой они привыкли, и они злятся, что не могут поставить у нас жучки, не могут перехитрить систему телеметрии, просто… ничего не могут. Мы по рукам и ногам их связали технологиями, на сто лет ушедшими вперёд. Знаешь, как тяжело им принимать проигрыш и плестись в хвосте? Конечно не знаешь, ты же всегда побеждаешь. Именно по причине, что ты такой внимательный поганец и осторожный параноик, они уверены, что мы ревностно оберегаем какую-то тайну. Вещь, достойную их внимания. Они не отстанут, Ди. — Я понял. — Усилить охрану? Старый Ворчун готов подключить нам дополнительные приборы слежения, а я добавлю мощности гексануклеарному реактору. Или соберу дополнительный мононуклеарный. Энергию мы жрём как энергосвиньи. — Нет, Хэлл. Никаких силовых мер с любопытствующими идиотами, никакого перерасхода бюджета. Я ведь правда понял: они не отстанут. Поэтому мы дадим им тайну. Я приду к тебе через пару дней, на нижние этажи. Подготовь там кресла, столы и микрофоны. — Пресс-конференция? Думаешь, на этом они успокоятся? — Тайная пресс-конференция. Ксавьер прикажет Ворчуну оставить брешь в системе для подслушивания. Но не слишком широкую. Пусть попотеют, протискиваясь, пусть почувствуют, что зарабатывают свой приз, а не получают задаром. Иначе заподозрят что-то. — А какую «тайну» ты собираешься им подбросить? — Они больны теориями заговоров. Предлагаю свергнуть правительство. Собери совет из своих любимых помощников или возьми напрокат театральных актёров, мне всё равно. Напоминаю — никакого ядерного оружия, само слово «оружие» не употребляй. Купи несколько журналистов, самых доверенных, согласных на изнурительный спектакль. Возьми их в плен, как сующих нос не в своё дело. Дай понять ребятам из Лэнгли, что это информационная война. И придумай какую-нибудь несусветную чушь о дискредитации демократов. Все карты тебе в руки. Ты умеешь быть в центре внимания, громогласный мастер. Развлекись по полной программе. — Святые глюоны, мне нужны детали… Они умеют быть придирчивыми, я провалюсь на бенефисе, Ди! Киллер привычно сел на корточки. Лучащееся золотом лицо не вровень с его, а чуть выше, оранжевые губы нервно прикушены, оранжевые глаза… впрочем, в глаза Демон не смотрел. — Что я сказал? — Мы прикинемся, что замыслили недоброе против правящей партии. — Нет, до этого. — Что они идиоты? — Что я приду, мастер. И поддержу тебя. Принесу очень подробный план. Поиздеваюсь над пленными. Пригласи несколько чернокожих репортёров. Маленькие изъяны никто не заметит на фоне старого доброго расизма. — Я не хочу выставлять тебя опять исчадием зла, они будут ненавидеть тебя. — Хэлл, я привык. Людям нужен враг, не абстрактный, а персона, которую можно, нужно и полезно для здоровья ненавидеть. И если враг не явится сам, то будет придуман. Так случилось с сатаной и всеми его рогатыми слугами, разве нет? — Это ужасно. И от осознания — люди становятся ещё противнее. Но почему ты? — А кто, если не я? Ненавидеть легче, когда нет изъянов. Я кукольный монстр класса де люкс. Они будут рады, что меня наконец-то можно обвинить. — И арестовать? — Ты смешной, мастер. — Если они совсем ничего не смогут сделать, если цель недостижима, они переключатся на тех, до кого могут дотянуться. И отыграются на них. — Не возьмут же они штурмом Хайер-билдинг. Здание в деловом центре города, другие большие боссы не допустят, это конфликт интересов. — И поэтому?.. — И поэтому ты прав. Ты не сказал ничего смешного. Я дам себя арестовать. — Юлиус… — Не ной, мамуля. — Тебя ещё никогда не арестовывали! — Зато Энджи будет смерть как доволен. Наконец-то поржёт, находясь по правильную сторону тюремной решётки. — Но это ведь ненадолго? — Как только мне надоест руководить ELSSAD из клетки — выйду. — Через дверь? — Спорный момент. — Юлиус, не делай ничего, что выдаст твою нечеловеческую силу. Ты привык плевать в лицо правилам и манерам, но, прошу тебя… — Трюк с сообщником, подменившим охранника и укравшим ключи, подойдёт? Не выходит за рамки людской немощности? — Ну… смотря кто станет твоим сообщником. Ты не можешь просить подчинённых, за «дикими кошками» после твоего ареста будет установлено круглосуточное наблюдение. — У меня есть один поклонник, неуправляемый сластолюбивый безумец… — Плохая идея. — …неприлично могущественный… — Втройне плохая идея. — …и никому не известный. Полное инкогнито. — Я заинтригован. Я с ним знаком? — Возможно. — Пригласить его на пресс-конференцию? — Нет, но если захочет — он явится сам. — Кто он? — Не здесь и не сейчас. Поговори с моим отцом. Хэлл, на этом всё. Я и так задержался. — Побудь ещё минуту. Я редко прошу. — Мастер, преодолев смущение, обнял его, быстро вскочившего, за без преувеличения божественное бедро, потеснив пистолетную кобуру. — Не знаешь, почему я готовлю для тебя очередную противозаконную операцию? — Не понял? — Почему я не испытываю угрызений совести, Ди? — Потому что ты вовсе не тот паинька, коим привык себя считать. Ты Учёный. С большой буквы. А окружающие — с маленькой. В разрезе вечности у тебя совершенно нет времени на вежливость, соблюдение прав и свобод. Побочные эффекты, инвалидность, эпидемия, летальные исходы? Просто неудавшийся эксперимент. Каждая смерть — результат несоблюдения техники безопасности. Ты не прощаешь им небрежность. Ты трудишься во имя новых знаний. В лаборатории, а не в театре трагедии. И всегда помнишь, что если тебе для тестирования нового препарата нужно живое тело — я доставлю тебе живое. А если нужен труп — я добуду труп. — Значит, я подлец и негодяй? — Только с точки зрения трусливой гуманности. Мы трудимся бок о бок на тёмной стороне, Хэлл. Боишься теперь, что тебя объявят злым гением? Вторым доктором Менгеле? — В каком-то смысле это было бы честью… — пробормотал мастер, снова смущаясь. — Ужасной, но честью. — Давай начистоту — изгнанники из рая не сделали ничего, чтобы сотворить рай на земле. Значит, они и правда не заслуживали рая. Зато заслужили нас. Едва что-то внутри их душонок изменится — я дам тебе знать. А пока наслаждайся принадлежностью злу, упивайся ею. — Юлиус… — Ты когда-нибудь задумывался, что такое добро? По-настоящему. — Нет. — Это рамки и запреты, жизнь под контролем морали, уже названной тобой совести и каких-то принципов. Это называется жизнью в свете. Когда ты виден насквозь, когда не можешь спрятаться, не имеешь личного пространства, чтобы дышать, чтобы быть, ощущать себя правильно, исследовать и познавать себя. Когда в тебя вмешиваются, требуя соответствия, тотальный контроль, насилие над твоей сущностью и попытка переделать её, представив тем, чем она не есть. А здесь у нас — полная вседозволенность. Будь собой, будь свободен. Дыши, лети, твори. Будь святым, будь грешником, будь преступником, будь хоть первейшим говнюком, если таково твоё желание. Будь всем этим одновременно, никто не осудит. Тьма скроет тебя, как скрывает каждого, добровольно принявшего Её объятья. И ты перепробуешь себя в перечисленных ипостасях, пока не найдёшь истинную. И не будешь наказан за долгий путь проб и ошибок. — Но ведь за всё надо платить? Тьма требует поклонения, служения… «Я — твоя оплата». — Ди улыбнулся одним уголком рта. Эту тайну он вынужденно будет хранить до самого конца. Тьма, воплощённая силой Талисмана в душу и обрётшая сознание, — ну чем не ирония судьбы, слепой и никогда не заботящейся о последствиях. — Вовсе нет. Разве гравитация требует чёрных месс и кровавых жертвоприношений? Она просто действует, пронизывает мир вдоль и поперёк. Остальное — романтические выдумки разных слабохарактерных психопатов, которым не хватает по жизни поводыря, бога-диктатора или демона-фюрера. — Но почему я так предан тебе, а не себе? Я тоже слабохарактерный? — Глупый вопрос. Давай последний отчёт, мам.

* * *

Я выслушал отчёт. Мастер в очередной раз разругался, помирился и объединился с Эстуолдом и может дать красной планете стабильную атмосферу, которая удержится благодаря разогнанному ядру и усилению магнитного поля. Но проклятые людишки постоянно топчут Марс своими отсталыми приборами и с ума сойдут от счастья, едва поймут, что он пригоден для их жалких жизней. Оборотням придётся и дальше скрываться. Ещё долго. Но не вечно. Я размышлял о раскрытии тайны и новой войне двух цивилизаций. Оборотни, несомненно, победят, ведь на их стороне ад и высокотехнологичное оружие, и боевые роботы, и всякие прочие мегавафли. И мне импонируют реки крови, восхитительный горячий запах с линии фронта. Однако людей куда больше, они давят массой, и истреблять их будет скучно. Однообразные горы тел… И не совсем по плану — ведь когда мы сотрём последнего безволосого орангутанга с лица земли, презирать будет некого и некем питаться по выходным. Если только не выращивать их как скот, постепенно отупляя и лишая воспоминаний о прошлом. Это неплохая идея, но тоже скучная и вторичная. Мне понадобится свежий взгляд на проблему. Например, завести гарем яростно желающих мне смерти рабов и вложить им в руки пару кинжалов… или ключей для побега. Или построить гигантскую тюрьму, где остатки людей смогут плести интриги, организовать сопротивление, а главное — надеяться. Надежда, глупая и обманчивая — вот что делает их кровь слаще. Но довольно о людях. Мыслями я хочу быть не в делах. Хочу подумать о странном. И приятном. О последнем, что вытряс из трепещущей души одного из немногих достойных представителей рода смертных и Изменчивых. Или недостаточно достойного. Сент-Мэвори. Наивная и сладкая ненависть, нервная и болтливая, как пьяная дурнушка на выпускном балу. И такая же любовь. Испытываемая не ко мне, к счастью. Ко мне — только прижимающая к стенам и полам похоть, такая бурная, жгучая и необузданная, что невольно хочется сказать: «Полегче, парень, не задохнись, я ещё не начинал тобой заниматься, успеешь посмаковать, только дождись своей очереди». Градус обзора развернулся перпендикулярно, а затем опрокинулся. Моя кожа холоднее льда и снега, но даже по ней способна пробежать дрожь. Я сосчитал жертв, не забыв и себя упомянуть. Довольно впечатляющий список. Бедняга Мэйв его возглавил. Да как ты ухитрился? Голые цифры. Твой кузен сходит по тебе с ума. Ты заставил одного из моих бойцов отклониться от идеального, начертанного мною курса. Надеюсь, что только одного. Первородный, что миллионы лет был десницей божьей, угас и вновь воссиял — хочет валяться у твоих ног, он во всем мне сознался… своим телом и взглядом. Мой брат — пал жертвой твоих тонких выпирающих косточек много лет назад и дал связать себя. Руки, ноги, губы, глаза, засунул в рот твой мраморно поблёскивающий хвост, раздвоенный язык и коралловые змеиные уста. Говорит, что счастлив. И даже мой оверлорд, высочайший и абсолютный владыка, смотрит на тебя через книгу бытия не самым равнодушным взглядом. Я назвал пятерых. А сколько ещё безымянных и безвестных жертв? И я сам — жертва или объявил на тебя охоту? — Что в тебе такого, чего нет в других? Почему ты заставляешь сверхчеловеческих существ жаждать тебя? Почему я, отринувший чужую нечистую плоть из мокрого пепла и гноя, грею тебя беспокойным оком? — И не только оком. В одном шаге преодолел километры, чтобы намертво сомкнуть руки на его узких плечах. Ни вырваться, ни пошевелиться. Я не хотел оказаться в этом холодном гудящем месте с сотней фосфоресцирующих проводов — но оказался. Точно ли против своей воли? Исчезнуть с каменистого берега, где мы встречались с Хэллом, в сердце Хайер-билдинг сквозь столько слоёв воздуха, песка и бетона было больно. Из уха от напряжения потекла кровь. Досадно, но её нельзя остановить усилием воли: от этих усилий она как раз и течёт. Придётся применять кустарные средства. Чуть попозже. Я сосредоточен на закоренелом преступнике, которого так крепко держу. Но ему комфортно в стальном захвате, он смеётся над любыми угрозами, он единственный в своём роде, и это не может не раздражать, одновременно вызывая гордость… за то, что он немного мой. На треть принадлежит, я помню. — Хочешь в чём-то обвинить? — Его голос сух и скрипуч, словно надломленные ветки какого-то мёртвого дерева. Я никогда не любил его слушать, но даже таким неприятным голосом он умел загипнотизировать. Может, потому что не старался смягчить и выдать за другой, ласковый и медовый. — Я не просил себе такой власти над вашими сердцами… или чем пониже. Я был бы рад сидеть в углу какой-нибудь затхлой каморки и писать миллионную строчку кода, совершенствуя машинный язык, который создал. Совершенствуя машину, которую оживил. Я не силён в чувствах, я ограничен, я узок, я… не отдаюсь никому в полной мере. Я не знаю, как это, я не умею. Я просто перевёртыш… — …с внешностью голодающей секс-бомбы. В то время как твоя мать похожа на старую жирную наседку в соломенном парике. И в твоём клане, я изучил скрупулёзно, нет больше никого с… Хочешь правду? Один порядочно влюблённый в тебя идиот спросил бы: иметь такие большие и опасно-зелёные глаза вообще законно? — Спросил бы у моего отца, но, какая жалость, его нет в живых. И насколько я его помню — у него были серые глаза. — Этот ген уникален. Всё равно ты получил его от Максимилиана. Но мы не знаем какой, мы не выделили его, потому что ты не позволил мастеру-инженеру добраться до стволовых и кроветворных клеток. — У него всегда есть возможность украсть у меня сброшенную змеиную чешую, выпавшие волосы, ногти и даже порыться в водосточных трубах в поисках других биоматериалов, уж не побрезговать запашком. — Грязные, скудные, недостаточные для изучения образцы. Ему нужна биопсия сетчатки, радужки и зрачка. — Но речь идёт не о моих клетках, верно? — Ксавьер, сядь. — Насколько сильно ты ненавидишь меня, Юлиус? Скажи, жалел ли ты, что не убрал меня до свадебной церемонии? Когда ещё мог… убрать без последствий. — Я такой же раб, как и другие, Кси. — Да, ты раб. Но не мой раб. Что намного хуже… Я тебе сочувствую. Ангел мог выбрать кого угодно. Странно ли, что ему захотелось взять самое лучшее? Но он с тобой поделился. Он всегда был великодушным. Светлым. Правильным. Скажи, ты трахаешь меня от злости и бессилия?.. Ну, не полового, конечно. — Меня тянет вопреки всему, что мне твердил рассудок. То есть не вопреки, он стоит в сторонке, замолчав и разведя руками. И я не понимаю, я не вижу красоту, что меня пленила — где она? В тебе нет ничего! — Закрой глаза, ассасин. Ты привык зрить не ими в корень, правда же? Красота — это то, что официально объявят красивым и утвердят самые влиятельные и сильные мира сего. А ты — один из них. — Прежде чем ты опять сделаешь меня в жопу пьяным и алкающим тебя до одури, скажи мне, что ты сделал с несчастным кузеном. И зачем. И как? Ты был ребёнком, а не чудовищным порождением вашего древнего змеиного континента. Ты не мог сделать с ним что-то специально. Или мог? — Мэйв очень чистый. Его слепое и наивное сердце просто ошиблось в выборе. Я не хотел причинять ему боль. Как и сейчас не хочу. Но разве кого-то из вас интересуют мои желания и чувства? — А разве ты научился? Любить? Ты, поглощённый своими бесконечными нулями и единицами. Любят — тебя. А ты лишь ощупываешь лицо любимого неуверенными деревянными пальцами, ты как в онемении, из которого тебя нужно хорошенько вытрясать и выбрасывать. — Закрой глаза, демон-солдат. — Я не слушаю. Я спрашиваю. — Когда был вопрос? — Прямо сейчас: до того, как ты попал в наш технологичный мир — чем ты занимался? Думал матрицами и уравнениями? Изобретал абак на коленке? — Я любил резать и выжигать по дереву. И собирать грибы. Я часами мог рассматривать трещины на их шляпках. Погружал своё зрение вглубь, путешествовал в стенках свежесорванной малины, растирал между пальцев сок черники и вис, считая каждую фиолетовую борозду на подушечках пальцев. Я слушал тишину. Я докапывался до этой тишины сквозь шорох и шелест леса и реки. Я не изобретал инструменты, Демон. Я хотел быть инструментом в руках кого-то большего и куда более значительного, чем я сам. Но кое-что ты в своём сарказме угадал: я глядел сквозь ряды начертанных в голове цифр, сквозь мириады их, как сквозь вторую и третью вселенную, без звёзд, без света… — Ни слова больше. Я закрываю глаза. — Я был ребёнком и занимался ерундой. Мне не сравниться с бездной внутри тебя. — Молчи, я для тебя закрываю эти глаза и пожираю твою красоту, нехотя проступающую в единственной трещине, мне не подвластной, — в ультрафиолете.