Печенье тёмной стороны

—— Часть 2 — Дьявол во плоти ——

Полицию вызвали соседи. Оказывается, ещё месяц назад трое пьяниц со своими девицами жили в моём домике, но их выселили за неуплату, банк быстро продал коттедж агентству недвижимости, которое выставило его в аренду и… ну, дальше было всё понятно. Кроме того факта, что на дверях никто не потрудился сменить замки. — Они в тюрьме сидели за злостное хулиганство, все шестеро, — пояснил Верт, снимая со стойки мою гитару. Ненавижу, когда вот так трогают мои вещи, но Верт — мозг группы SΩndicate, пришёл вместе с Мике, а Мике — микширует и озвучивает всё, что придумает Верт. В общем, ребята приехали вместе с полисменами, едва стало ясно, что я несовершеннолетний. Вечно кому-то за меня надо поручаться. — Поэтому никто о них не вспомнил, и ключи не забрали, не успели. Ты извини. Довольно неудачное первое знакомство вышло. — Так что, эти говнюки целый месяц сидели? — Да, отказались от общественных работ и плюнули в дежурного охранника. А копы за такое не прощают. Мы позвонили в клининговую компанию, тут всё уберут, битое стекло, блевотину… можешь пожить пока у нас. — Я думал, вы будете тусить со мной. У меня, в смысле. Верт наконец оставил в покое мою гитару, но теперь его заинтересовал дрон. Я боялся, что Тайлер выдаст свою крутость, но он неподвижно висел прикреплённым к потолку и наверняка опять записывал для моего вездесущего братца, что тут происходит. — Мы так и сказали, чтоб от нас отстали, чувак. — Мике попытался хлопнуть меня по плечу, я вовремя увернулся. Не надо меня трогать, я нервный, и фамильярность ещё заслужить надо. — Ты на вид как пятиклассник. Тяжело, наверное, приходится? Сколько тебе на самом деле лет? — Шестнадцать, — соврал я бесстрашно. — Машину водить умею, разрешение на каждую отрыжку бегать получать никуда не надо. — А пиво пьёшь? — Пью, — соврал я опять, но менее уверенно. О, Яхве, какая разница, что мы будем пить, главное — приступить к музицированию и понять, что я гожусь в гитаристы не только в своих мечтах. Я рад, что они не смотрят на меня, как голодные шакалы, хотя и заинтригованы моим провокационно детским лицом. Сами выглядят в меру опрятно и брутально: одежда в стиле гранж, клетка на клетке и в клетку загоняет, джинсы скинни, аккуратно выбритые виски, мини-ирокезы, тоннели в ушах и… теперь мне комфортно в своих огромных ботинках — они в таких же. Вписался, что называется. — Куда мы идём? У вас есть студия? — На хату. Студия в подвале там же, — ответил Верт. Я тем временем запаковал в самый большой карман гитарного кейса ноутбук и с досадой поглядел на торчащий из дрона телефон. Придётся его оставить: незаметно я вынуть ничего не смогу, а вопросов и так не оберёшься. Я вспомнил, как в одном из первых подслушанных разговоров мокрушник произнёс: «Мерзкие людишки», то есть… с каким оттенком брезгливости и превосходства он это выговорил. Сейчас я немного понимаю, что он имел в виду. — Но погоди кидаться в работу, Мануэль, давай сначала оттянемся. К пивку принесут креветок и девочек классом повыше, чем те, что ты видел на наших обложках. Расскажешь о себе и где таких, как ты, делают. Откуда, говоришь, приехал? — Из Моравии. — Еле-еле вспомнил, что нам преподавали на уроках безопасности. — Английский учил на Мальте. — Это в Европе или Африке? А, не важно, но акцент чудной, это да. Мы его тебе поправим.

* * *

Всем нужен мой боец. Мой… не-Бэл. Спрячу-ка я его получше. Не-Бэлом Демон мог назвать только одного «дикого кота» — парня, который всячески стремился превзойти Бальтазара по всем возможным параметрам силы и интеллекта и отвоевать наибольшее уважение в отряде. Он вызывал лёгкое неудовольствие и такую же легчайшую тревогу. Слишком прыткий, слишком много высовывается. В то же время коммандер не испытывал к нему неприязни, равно как и не собирался прилюдно ставить на место или по-свойски «учить уму-разуму». Сказывался полученный ранее опыт. Он влияет на подчинённых как-то невероятно развращающе, сладко-разрушительно и патологически — во все те минуты, когда не тренирует и не принимает экзамены, вне занятий, вне полигонов. Они не боятся его, как истово боится весь мир, они частично благоговеют, но более всего — жаждут, и делают это безвинно, бессознательно. Приводят его в замешательство, подобное тому, которое мог бы испытывать долго не старящийся и не по годам привлекательный отец под пристальными и неприкрыто похотливыми взглядами своих выросших сыновей. И он бы рад сказать, что они мечтают о горячих внеклассных забавах учителя с учеником, но их чувство неудержимо похоже на инцест. Они действительно боготворят его и почитают, как никогда не почитали своих папенек и маменек оборотней, и в то же время каждый боец, если чёрный коммандер прикажет раздеться и приблизиться вплотную, — прижмётся к нему членом, невообразимо твёрдым и снизу доверху набухшим кровью, а сбившееся дыхание с готовностью ворвётся в его холодный, безукоризненно красивый рот. Как «дети», они могут опасаться его «родительского» ремня, но ремень никогда их не остановит, не заставит отступить от задуманной постельной пакости. Он бессилен наказать их теперь, когда они натренированы, выкованы, закалены в печах его жестокости и непобедимы: тела атлетов и акробатов, мозги тактиков и стратегов, быстрые и изворотливые, никогда не знавшие тупой военной муштры или бесполезных приказов. Но он был бессилен и раньше. Бессилен всегда. Коммандер прикоснулся ко лбу тыльной стороной ладони в лакированной перчатке. Опыт. Всего однажды он «проучил» Бэла — и чем это закончилось? Ему не нужны частые визиты в Чёрный отель, чтобы читать раскрытые книги их снов и фантазий. Ему не нужно ночевать у их кроватей, шагать сквозь комнаты, чтобы видеть всё ясно, касаясь носом их носов, ловя то самое неровное дыхание и рассеянно пожирая их возбуждённые стоны — так, как он жрёт любые эмоции, направленные на него, всасывает, не давая им оставить следы на его высокомерной фарфоровой коже. Он соединил их попарно, маркируя каждого желторотого птенца, оставляя микроскопические кусочки своего естества, чтобы их — если они не притянутся по естественным причинам — притянуло к этой сладостной черноте, рассыпанной крупинками перца по девственно чистым тарелкам… по мускулистым изгибам животов, плеч, бёдер и ягодиц. Он каждого сделал лакомым, желанным до аномального жжения между ног, причиняющим капельку боли и сумасшествия в предвкушении чего-то необыкновенного и незабываемого. «Подобным себе. Ничего нельзя сделать вовне, ничего нового и парадоксального. Лепишь и строишь всюду только себя», — добавил он, и эта мысль нисколько его не расстроила, скорее наоборот. Он отнял руку ото лба, забыв, что хотел от неё, и прислонился к стене лифтовой шахты. Он на дне чёрного колодца, глубже любой могилы или каменного карьера, выкопанного армадой людишек, много ниже уровня моря. Минус сороковой этаж. Почти преисподняя — то есть если бы она ютилась под землёй. Но до Нижних горизонтов ненавистного лорда Бафомета всё ещё очень далеко и высоко, он даже не в предбаннике ада, а всё ещё под облаками Господними. Нет, облаками гидрометцентра, безрукий Господь обойдётся. Что он там делает? Ждёт кого-то? Не ждёт. Отдыхает. Размышляет. Прячется от Тьмы в ней самой, словно оставаясь у Матушки под носом и на ладони, и всё равно она его не замечает, потому что по инерции ищет в закрытых ящиках и укромных уголках, одновременно отвлекаемая вспышками запаха его вкусной крови на святоше Фронтенаке. Целая игра в прятки получается, и всё для одной смешно звучащей цели — отдохнуть. Мало осталось мест, где он может отдохнуть, избавившись от пристального внимания. Даже от карбонового солнца иногда нужно прятаться. Он дурит себя — ведь думает обо всех, от кого смылся, вместо того чтобы отключиться, наглухо зашторив окна и забаррикадировавшись. Он не дурит себя — потому что его душа не принадлежит ему одному, и назвать её чёрной и исторгнутой чреслами или лоном Тьмы язык не повернётся. Какая она? Что она такое? Сущность, что наполняет его и Ангела. Вовсе не Тьма, это мы уже проходили. Но и не Свет, а где-то был карниз и балконные перила башни Светотьмы, и где-то на самой кромке, грозя сорваться и ухнуть в какую-то бездну, их зачали и швырнули в бесконечный дождь и туман. Или то был маяк? Вспышки огней в шторм над бушующим океаном? Мысль отскакивает и ускользает от него. Слишком непонятно, слишком метафорично, слишком недоступно, если речь идёт о начале времён, если речь о том, что было до появления времени как такового. Мне нужен тот предатель. Рука Бога. Он скажет, что я во что-то вляпался, будет смеяться и будет прав. Но за информацию опять платить эту грёбаную цену. Вы хотите меня. Я не жадный, я готов поделиться собой. Но я не понимаю, что вы забираете, ведь это просто щупальца ужаса, смыкающиеся над вашими головами и вокруг горла. Вы не почувствуете экстаза любви, только холод и оцепенение. Ну почему вы так обманываетесь моей оболочкой, почему? Готов поспорить, самые мудрые из вас ослеплены и пребывают в затмении глупости от бесконечной тупорылой похоти. Но… Он закурил, привычно заглушая продолжение. Цыплёнок чувствовал. Определённо чувствовал что-то ещё. И толщу смертной плоти, провоцирующей похоть, цыплёнок проткнул и, словно маленький игрушечный нож, тыкался дальше, протыкал слои мяса и крови, выпадал в пустоту, изредка наполнявшуюся дыханием Матери в своеобразные приливы и отливы. Мальчишке не хватало длины лезвия, нож торчал под куполом черноты, выступая всего на пару миллиметров. Но мальчишка рос. Обещал — нет, угрожал вырасти во что-то опасное. И коммандера охватывала новая тревога, смешанная с надеждой. Он нисколько не верит, что поддастся. Но если этот ножичек так твёрд и несгибаем — его, Демона, в конце концов проткнёт насквозь. И кто знает… может, ему это вдруг понравится? Чужое сознание, требовательно влезшее в его. Что ты забыл под моей кожей, мальчик? Абсурд, объявший твою голову, распространяется на меня, не развеиваясь, не исчезая, когда я отмахиваюсь от него раздражённо. Я не умею испытывать страх, что бы ты ни сделал со мной и как бы это тебя ни испугало — я не попрошу остановиться. Но чем это кончится для нас обоих? Ты просишь меня узнать, что такое крепкое рукопожатие, мозгопожатие, член к члену и сердце к сердцу. Но рано, рано. Ты торопишь меня куда-то. Я ещё не нашёл ответ на вопрос, кто я. Что я есть на самом деле, кроме формы порядка для тьмы, меры выстраивания её частиц. Собрат силы, превращающей электроны в ток электричества. Тёмное электричество, может, даже кусок антиматерии. Сейчас — я только эта сила, чуть меньше, чем вещь, чуть лучше, чем инструмент. А личность — не больше, чем алмазный резец в кармане Хэлла. Ты что, всерьёз хочешь заниматься любовью с отбойным молотком или электрической стамеской? Я слишком хорошо прикидываюсь человеком. И сегодня этот слишком умелый я спрячет не-Бэла на одной из полочек с инструментами. Не трогайте его. Если захочет — отвлекаясь от вас, он потрогает меня… за торчащие выступы на рукоятке. Он беззвучно рассмеялся, докурил и лёг на залитое бетоном дно шахты, неподвижно рассматривая обратную сторону своих тонких фарфорово-белых век.

* * *

Прекрасный джентльменский клуб, который с трудом представлялся построенным в глуши, произвёл на меня впечатление лопнувшего воздушного шарика. Это и есть их «хата». Много шума и треска, чьи-то охи и ахи… и остаточный пшик. Я ни к селу ни к городу вспомнил, что оставил мастеру Хэллиорнаксу записку с прозрачным намёком, что собираюсь наложить на себя руки, но вместо вины ощутил отчаянную тоску по дому. Пусть бы меня мать перед всем змеиным кланом стыдила за малодушие, а потом отправила на принудительное лечение и отобрала всё, что мне дорого: гитару, сладости и возможность увидеться с кузеном — я был бы счастлив находиться среди своих. Среди людей разлиты не тот холод и безразличие, которыми веет от мокрушника, а… какая-то отвращающая пустота и бессмысленность. До меня ударом по башке дошло, что у холода уберкиллера был свой вкус и запах, некая неповторимая опознавательная окраска, особая температура даже! И его равнодушие — сплошной обман зрения и слуха, он вовсе не бесчувственный, он просто не хочет никого пускать в своё, м-м, «чувствие», не считает достойными. Где-то недосягаемо далеко для моих лап он наполнен всем тем, во что я хочу нырнуть и обратно уже не выныривать. Он — средоточие энергии и материи, тяжёлое, тягучее и желанное. А тут я нашёл полную противоположность этому. Равнодушие неподдельное, поверхностные и ничего не значащие всплески каких-то квазиощущений, пустые, иногда вежливые слова, не доходящие до сознания в полной мере, словно люди были накачаны сильнейшим успокоительным и отгорожены друг от друга матовыми стеклянными стенами. И ничего из перечисленного их совершенно не беспокоило: проблемы не существовало ни для кого, кроме меня. И пустышку, которую продавали со сцены, едва ли можно было назвать страстью. Это — их лучшие девушки? А почему они такие жирные? То есть пару тонких талий я заприметил, но остальными формами они могли бы меня раздавить, если бы нечаянно упали со своих шестов. Верт пил бокал за бокалом пиво, показавшееся мне густой горькой жижей, не притрагиваясь к воняющим креветкам, а Мике усадил себе на колени какую-то застенчивую школьницу в короткой юбочке, которой постоянно заползал нетерпеливыми и потными ладонями между ног… Пока я не разул глаза, заметив что-то неладное, и не понял, что это переодетый в школьную форму женоподобный парнишка в тёмно-каштановом парике, и едва ли он намного старше меня. Внутренний голос панически завопил, что я должен был взять с собой вооружённого до зубов дрона и что отныне и впредь Тайлер должен неусыпно следовать за мной как тень. Должен. Но это будет завтра. А сегодня я хочу посмотреть, как справлюсь своими силами. Если не обоссусь, конечно. Следующим, с виду абсолютно нелогично и бессвязно, в мозг ворвалось воспоминание, обрывок фразы из того малопонятного разговора моего мокрушника с неприлично сексуальным бойцом в тёмном коридоре: «У нас не принято обсуждать чертовщину. Если что-то произошло — значит, произошло с нашего одобрения или попустительства». Демоны не пришли бы на помощь. Даже если бы знали, в какой я передряге. Наверняка же знают. Но просто наблюдают. Я попал. А как же мессир папчик? Этот мертвечьим лицом возвышается над правилами и условиями задач, он остаётся всегда, последней соломинкой и последней инстанцией. Ритуал выучен назубок: слова призыва, их порядок и тонкая настройка богопротивного состояния духа, чтобы он немедленно откликнулся… Но мне нечем заплатить. А расплачиваться за помощь нужно. Из раза в раз сумма растёт. И мой кредит не вечен. Верт продолжал пить. Его плохо сфокусированный взгляд едва ли хоть раз обращался на сцену к шестам и оголённым женским телам. Пародия на вяло стонущую плоскогрудую девочку в руках у Мике его тоже не интересовала. Мог ли он подчёркнуто не пялиться на меня, потому что именно я был его целью нынче вечером? Однако меня ни в коем случае нельзя было спугнуть, я же новичок клуба и группы. И мы только познакомились. И я… должен был возбудить в нем очень конкретную и очень жгучую хотелку, раз он усердно глушил её спиртным и прикидывался, что плевать ему на мою тощую новичковую задницу. Стараясь сделать это как можно непринуждённее, я поставил свой почти нетронутый стакан (в жизни больше этой коричневой мочи в рот не возьму) на край низкого столика и уронил руку на колено, располагавшееся в дюйме от моего собственного. И тотчас через Верта будто пропустили жирную, бодрящую такую порцию тока — его тряхнуло всем телом, наш диван аж сдвинулся на несколько дюймов. Меня накрыло выше крыши досадой и разочарованием. Я вряд ли отыграю с SΩndicate хоть одну студийную сессию. Они ждали бородатого, татуированного и желательно очкастого придурка-хипстера, посещающего как минимум колледж. Ну или бросившего колледж. Прилизывающего волосы гелем, кое-как научившегося подкатывать к противоположному полу, в меру наглого и почти наверняка громогласного и прыщавого. Уродца, которого можно принять с распростёртыми, как своего, подшучивать над ним, прикрикивать и командовать вволю, не задумываясь, а не арестуют ли за это. Но прилетел я, у меня кожа Изменчивого — змеиная кожа, безупречная, с громадными пластинами белой полупрозрачной чешуи, вдвое больше человечьих эпителиальных клеток — и большущие глаза Изменчивого, инопланетные, хотя им и до фени, что это и впрямь дико и инопланетно. И с набором этих и других черт в сочетании с дебильным детским ртом, каким-то вечно слегка округлённым и удивлённым, я похож на… — Конфетку? Хочешь конфетку? Солёные, лакричные. Ещё орешки есть. — Верт выхватил с подноса у официантки вазочку со всем перечисленным. Мою руку, сползшую на диван, он сам вернул на свою коленку, а потом ещё передвинул ближе к себе, по бедру. И его лапища подёргивалась и неприятно потела. Проклятый боже, мне предстоит проснуться завтра не в своей постели и не одному. И по ходу событий проверить на прочность дерево, из которого изготовлена моя единственная гитара. Любопытно, что проломится первым — Ibanez или череп этого похотливо облизывающегося мешка с дерьмом? Я приветливо и, полагаю, что беззащитно улыбнулся старине Верту. Демон, никем не превзойдённый убийца, распорядитель человечьих и не только душонок, сволочь и дрянь ты эдакая… понадеюсь, что правильно постигаю преподанную тобой науку страха и обольщения. Понадеюсь, что ты приглядываешь за мной. И придашь сил, когда понадобится решающий удар. Ведь если не ты, то кто? Телепатически притянуть сюда дрона из коттеджа, стоящего на другом конце города, мне мощности недоразвитых мозгов не хватит. Как бы я ни старался повзрослеть и поумнеть быстрее — остаюсь пока всего лишь твоим непроизвольно сжимающимся от ужаса цыплёнком.