Печенье тёмной стороны

—— Часть 2 — Дьявол во плоти ——

Некоторые люди не восприимчивы ко злу. Удивительно, но факт. Они не пылают факелами, освещая ночь, в них совсем необязательно таится гений науки или искусства, они располагают индивидуальными наборами маленьких слабостей, страхов и, конечно, недостатков. Но эти многочисленные щербинки и шрамы несовершенства не превращаются в выступы, по которым можно взобраться, глубоко вонзая кривые отравленные когти, прорубить дорогу вглубь их сердец, чтобы заполнить тьмой и утащить в пустоту, чтобы там их, израненных, с удовольствием добить и пожрать. Они не поддаются угрозам и не идут на шантаж. Они… Откуда они, чёрт подери, берутся? Новый вопрос. Опять. Он живёт всего четыре года. Вообще-то меньше. Трёхлетнее (плюс десять месяцев, это важно) очаровательное зло, условно маленькое и бесконечно любопытствующее. Ребёнок-смерть, ребёнок-чума, ребёнок-чернота кромешная… Возлюбленный ребёнок своего отца, прекрасный и надменный, как дофин Вьеннский¹. Всем вокруг чудится, что он командир, его даже называют «коммандер». Но иногда он умеет растерянно упираться детскими ручонками в стенки своей великолепной утончённой оболочки, поднимать вверх голову, покрытую не тяжеленной шевелюрой до первой трети бедра, а короткими и шелковистыми русыми волосами с запахом детского шампуня, и издавать удивлённый «уф!». Удивлённый, потому что он справляется. Вместо детской комнаты у него бескрайний архив и библиотеки памяти, забитые всей (до последней этрусской таблички) информацией о существующем мире, вместо игрушек — холодные боевые рапиры с кроваво поблёскивающими лезвиями, гладкие и нарезные стволы огнестрела, и новое оружие века «гуманности», стреляющее снотворными или парализующими иглами. Он сидит на полу, перебирая дары смерти, и вновь смотрит вверх в немом призыве. Есть шанс, маленький, просто микроскопический… …что он просто хотел бы поиграть с другим ребёнком. Воспользоваться силой детского воображения, представив сухой обломок дерева кораблём, а кусочек стекла — абордажным топором. Поиграть в войну, где максимальный урон — это синяк или ссадина. Поиграть. А не вести войну по-настоящему. Ты свидетель, как редко я этого хочу. Лучше бы не хотел вовсе. Возможно, цыплёнок проткнёт его достаточно глубоко, чтобы дотянуться и схватить это. Достаточно юный сам, чтобы смочь разделить его глубоко запрятанное желание. Возможно, они когда-нибудь и впрямь поиграют. А ребёнок, изредка просыпающийся внутри него, ещё не умрёт. Не успеет. И ему будет страшно и даже неловко показать, насколько это дитя… обычно. Нормально. Сильно, далеко не наивно, но по-своему беззащитно. Нас швырнули в дождь и туман без единого напутствия, как и Тебя. И Тебе тоже не сказали, кто Ты. И Ты не помнишь, что Ты тоже был мал и игрив, как весёлый плюшевый щенок. Я не хочу забыть. Не хочу быть, как Ты, Боже. И не хочу впоследствии быть Мёртвым. Как Ты. Ребёнок внутри перестал выгибать ему спину и шею в попытках разогнать туман и дождь и добраться взглядом до фантазийного собеседника. Успокоился, обманутый, устав и засыпая. Ребёнок — это он, но безымянный и отчаявшийся найти друга. Это он-ребёнок спросил, откуда берутся добрые люди, не нашёл ответа на стеллажах архива и в библиотеке, потоптался нерешительно перед смертоносными игрушками, свернулся среди них в клубок и покорно уснул. А теперь ему, псевдовзрослому, нужно понять, откуда начать искать. Об этих людях, не склоняемых ко злу, не растлённых и не портящихся от прикосновений мягких отвратительных пальцев плесени, Демон точно знает одно: к ним тёмный сосуд, в который налито его естество, тянется сильнее. Их кровь кажется слаще и питательнее, хоть и не пьянит, как кровь брата. Их тела… Но не будем о телах. Достаточно Бальтазара. Глаза которого в горячке вожделения иногда кажутся безумными. Не склонный ко злу, но и не нанятый в безоговорочные слуги добра, его любовник Бэл пропитан древним Вавилоном, особой моралью, что не делила мир на два полюса, потому что переболела этим, как презренной ветрянкой, переросла и позабыла. Потому что вмещала давно утерянное и почти мифическое знание о башне Светотьмы. Потому что где-то там, на карнизе, на узкой полоске, где застыла зыбкая смешанная тень… Или это всё-таки был маяк? Вспышка невыносимо яркого света, вспышка такой же по плотности чернильной тьмы, фиолетовые, долго не тающие круги следами на обожжённых глазах, крик, полный ярости и вины, звон чего-то, похожего на разбивающееся оконное стекло… но, разумеется, никакого стекла не было и в помине, ещё не изобретено, как и окна отсутствовали, и маяк — не маяк. Но других образов не предвидится, это единственное метафорическое переложение тех вещей и событий, доступное ему без посторонней помощи. Высокое, пульсирующее то светом, то тьмой сооружение, со всех сторон к нему подступает бездна, Ничто, в которое любой ценой следует пустить корни и родить Нечто. Опять всё ускользнуло, выхваченное из цепких тисков его разума, будто кто-то не хотел давать ему это знание, дразнил, махал перед самым носом и отказывал, предлагал побиться головой о глухую стену ещё. Ещё немножечко. Голова ведь крепкая. Двойной предатель и отступник, я не могу так больше. Пора поговорить. Мне что-то нужно, я приду и возьму. Но и тебя я не обделю, хотя тела моего антибожественного ты в награду пока не получишь. Так надо. Я чувствую. Ты получишь другой приз. Роскошный. Золотоволосый. Ты ведь добрую половину жизни на Земле мечтал о нём. О благородной крови, о настоящей принцессе, которую тебе выпала честь охранять. Эта — не хуже, чем какая-нибудь датская или английская, хоть и не догадывается о своём высочайшем происхождении: от души поржала бы, ляпни ей кто об этом по неосторожности. Несмотря на тяжесть преступлений и изъязвлённые тени прошлого, неотступно преследующие тебя, ты добрый малый. Ты не осмелишься сам забрать приз, даже будучи насмерть отравленным. Но никаких проблем, я подтолкну. Подскажу тебе, как похитить современную принцессу из неприступной крепости, набитой серверами.

* * *

Это вонючее двуногое, которое язык не поворачивается назвать свиньёй, чтоб не обидеть клан кабанов, так надралось пивом и заполировалось сверху мелкими красными таблетками, что я надеялся, он отключится ещё до того, как наступит одиннадцать вечера. Но не с моим счастьем. Жизнь — боль и тлен. И минус одна гитара. Расколотил я её без свидетелей, когда скрылся от грязных облапываний в мужской туалет, а Верт потащился за мной. Его черепушка оказалась крепче, чем я ожидал, но после третьего удара он наконец прекратил домогаться и лежал на полу с дебильным блаженным выражением на упитой физиономии. Я не отказал себе в удовольствии несильно пнуть его в живот. Вернувшись в зал, я бодро соврал, что Верт не удержал равновесия на толчке и со всей дури треснулся о сливной бачок. О судьбе Ibanez я скромно помалкивал, уложив её, бедняжку, убитую в нечестном бою, обратно в мягкий кейс. Мике извинился за коллегу, не проявив, правда, ни единого признака сожаления по поводу того, что первая репетиция откладывалась, и попросил помочь дотащить бесчувственного вокалиста до машины. Я сел за руль, и вовсе не потому, что был единственным трезвым: Мике и его паренёк-трансвестит, справившись с ношей, предпочли вернуться в клуб и продолжить более близкое знакомство друг с другом. Бросили меня, короче. Ну, я хотя бы не удивился. Помучил автомобильный навигатор несколько минут, добился описания обратного маршрута и осторожно покатил. Габариты джипа, принадлежащего парням, были со мной несоразмерны от слова «никак», даже высота водительского сиденья, не говоря уж о том, как тяжело было топить педали в пол. Я обмирал, когда рядом дважды проезжал полицейский фургон, но уберкиллер, наверное, пребывал в хорошем расположении духа и хранил меня от дополнительных неприятностей. Я оставил Верта ночевать в машине, давиться блевотиной, мучиться головными болями или как-то более прозаически подыхать, мне было всё равно. Опустил стекло задней двери и кинул ему ключи с брелоком, чтоб, если чудом очнётся, — выбрался и поссал на кусты у дома, а не под себя. Сам не знаю, чего я такой добрый. Ключи при броске попали ему по яйцам. Надеюсь, это было больно. За время нашего отсутствия из коттеджа исчезли следы беспорядка вместе с телами тех пьяниц-уголовников. Осколки стекла не из всех углов выметены, но не порежусь, не критично. В холле поставили какие-то другие стулья и стол, уж не знаю, откуда принесли, на пострадавших окнах опустили стальные жалюзи, а мой дрон в той же позе висел под потолком второго этажа. — Тайлер, ты не засек в доме ничего необычного? — я выполз из душа, боязливо прикрываясь футболкой. — Я сделал полное сканирование. Уборщики ушли более часа назад, иных поздних гостей у вас нет. Не спите под стенкой, сэр. — Что? Почему? — На ней застарелые потеки семенной жидкости. Прежние хозяева всё чисто отмывали и не раз, но следы повторяющиеся и многочисленные. Отлично видны в ультрафиолете. Я посчитал эту информацию важной для вас. — Правильно посчитал. А жидкость… — я поборол позыв блевануть, — только человеческая? — Да, сэр. — А на постели? — Там новенький матрас и свежие простыни на резинках, сэр. — И подушки? — Лавандовые. И одеяло чистое, я проверил. Я успешно подсоединился к пульту управления вашим жилищем и выключаю лампы. Оставляю одну снаружи над крыльцом. Сладких вам снов. — Спасибо, Тайлер. — Но мне было неспокойно, чёрта с два тут сладко поспишь. — У тебя… то есть в тебя встроен ночник? — Безусловно. Какой вы желаете свет? — Фиолетовый. Немного с синим и лиловым. У моего дрона потрясная палитра и мягкие переходы между цветами. На потолке появились проекции нескольких ярких звёзд и синеватый лунный серп. Мне даже захотелось улыбнуться, но грустно. Дома, то есть в особняке Мортеалей я его на полную катушку не юзал, не подозревал ни о каких скрытых функциях, ведь располагал отдельным ночником и прочими штуками… не говоря уж о гарантии полной безопасности. — На который час завести будильник, сэр? — Обойдёмся без будильника. Ты ведь поднимешь меня, если кто-то подойдёт к кровати ближе, чем на шаг? — Чем на два шага, сэр. Так запрограммировано. Подниму. Спите? Я просканировал и вас, вы очень истощены, уровень серотонина подошёл к критической нижней отметке. — Еще нет. Свяжи меня с братом. — Слушаюсь, сэр. Видеосвязь. Ну ладно. Ксавьер ответил, не дав пропеть первому гудку. Ждал, что ли, сидя над телефоном? Умный гадёныш. — Я сломал гитару, — произнёс я невыразительно. Тут довольно темно, меня почти не видно, но его взгляда я старательно избегал. — Купишь новую? — Да. — Он застучал по клавишам. — Какую? — Fender. Я хотел Stratocaster. Обычный. Голубой или черный. — Могу взять две. — Тогда подожди, — я напрягся, перелистывая мысленно каталог. Хоть бы Кси не пожадничал для меня. — Gibson. Летающую пятерку². В любом цвете, кроме деревянного жёлтого. — Ещё что-нибудь? — Второй усилок, само собой. И педаль овердрайв. И я метроном забыл дома. Наверное. Не вспомню сейчас. Меня пытались изнасиловать. Наклейки ещё возьми? Я хотел серебряных ящериц на деку. И пару голографических пятиконечных звёздочек. — Мой никакущий голос не изменился, не дёрнувшись ни выше, ни ниже интонациями. Но я смог наконец поглядеть брату в таращилки, похожие на многогранные кристаллы, темно-зелёные и довольно бешеные. Я немного преувеличиваю, трусы с меня никто не стягивал и за ноги никуда не тащил, скорее наоборот. Но пусть порадуется, что был прав, отчасти: общаюсь я с отбросами. — Я заказываю. Завтра после полудня доставят. — Через секунду в поле зрения на маленьком экранчике передо мной был не только Ксавьер, но и его невыносимо модный, почти пидорский пистолет, целиком (за исключением пары деталей) сделанный из платины. Модель уникальная, а название у неё самое тупое и предсказуемое в мире — “angel”. А всё равно крутое оружие, я тихо и безъязыко завидовал, мечтая, чтоб мне однажды подарили нечто похожее, то есть сделанное под заказ. Братишка звучно стукнул стволом, положив рядом с клавиатурой — и еле заметно кивнул. У меня гора свалилась с плеч. Никаких вопросов, вздохов, всхлипов, вспышек гнева или причитаний. Но всё-таки от одного переживающего жеста он не удержался: — Могу прилететь вместе с грузом. — Нет нужды. Разберусь с техникой сам. До связи, — я запоздало успел вставить, когда он уже отворачивался к своим громадным рабочим дисплеям: — И спасибо.

* * *

— Куда ты вляпался, Весёлый мой? — я дышал с другой стороны зеркала, стекло не запотевало, а покрывалось ледяными узорами, довольно правдоподобно похожими на трещины. Боец не отпрянул. Но изучал меня так, словно я с Луны свалился. Вмешался в его приятный распущенный вечер в компании втюрившегося по уши фотографа. О нет, вечер закончился. Его нагота светилась от бело-голубой пудры. И от чего-то ещё. Гот разжал руку, уронив форменные трусы. Передумал одеваться. Выпрямился с таким видом, словно собрался подойти и прислониться к зеркалу. Ко мне. Что угодно натворит, лишь бы игнорировать вопрос. — Шеф, — протянул он бархатистым нетрезвым голосом. — Ты о газетной шумихе? — Я не читаю газеты. На тебя объявлена охота. — Разве? Опять? — Пронырливый бес копает под тебя. — Чепуха. Я слишком ему нравлюсь. — Не отправляй девчонку в Аркад. — Это она в газетах, шеф. Не я. — В каких? — Сегодняшних. — В каких, Гот? — Tribune, Herald, Sun, Morning Post… — К утру они станут вчерашними. — Это не муха-однодневка. Большой скандал. Она разделась и исполосовала себе лицо и груди. Берёт с меня дурной пример. Папарацци нащёлкали много фотографий. — Я сожгу все экземпляры. — Много дыма. — Только огонь и пепел. Журналисты искусают себе локти. Одевайся и иди домой. — Почему она это сделала, шеф? — Я как раз тебя хотел спросить. Он покачал головой из стороны в сторону, медленно, как сомнамбула. И придвинулся к зеркалу всем телом. — Уничтожь все негативы, шеф. — Их уже сожрало пламя. Почему она разделась и изрезала себя, Гот? — Она сказала, всё бессмысленно. О равенстве, законе и справедливости. Сказала, правда там, где пистолет. И попросила у меня пистолет. — Ты выдал? — Я объяснил, что оружие продаётся в магазинах. Если ей хочется, она может его купить, когда станет совершеннолетней. Каждый может вооружиться. И на свете не может быть столько разных правд. — И что случилось затем? — Ты скажи мне, шеф. — Она заплакала и убежала. И думала о том, какие мы все монстры. И что будет любить животных. Потому что у них нет оружия. — Мне следует показать её врачу, шеф. И вернуть матери на Марс. — Оставь девчонку в покое. Ей нелегко в школе. Дети прекрасно управляются с жестокостью и без оружия. И если не хочешь, чтобы инцидент с публичной экзальтацией повторился… — Да? — Ледяные трещины соприкоснулись с толстой изогнутой дугой — его горячим членом. На моей стороне по нижней половине зеркала побежали капли. — Придумай ей маску. Нарисуй лицо войны. Пусть ходит голая, но неузнанная. Как ты. Зеркало быстро затуманилось, отрезав от меня отмытые от грима эмоции бойца. Строптив и озадачен. Не важно, он послушается. А я ушёл дальше искать предателя. Третий час этим занимаюсь. К себе его, что ли, завербовать? Уметь же надо так залечь на дно. И ведь прячется крылатый задира отнюдь не от меня.