Печенье тёмной стороны

—— Часть 3 — Вероотступничество ——

Застать кого-то за нюханьем кокаина — ситуация сама по себе неловкая. Застать за нюханьем кокаина своего потенциального работодателя — это немая сцена мучительного «да чтоб мне провалиться!» и отползание спиной вперед с испуганным бормотанием «извините, простите, зайду попозже», и не факт, что мне удалось вымолвить это вслух, но на лице у меня всё должно было быть прописано ярче слов. Дарин¹, которого я, естественно, узнал, полувопросительно шмыгнул забитым носом в мою сторону, невозмутимый, как скала, и ведь позу даже не поменял, сволочь, будто не его врасплох застигли за непотребным занятием. А поскольку я не реагировал, задницей изо всех сил стараясь открыть дверь, он выдал какое-то слово по-итальянски, ещё разок шмыгнул носом, но это не помогло, поэтому музыкант вытер его наконец какой-то салфеткой и поманил меня к себе. — Присаживайся, — повторил он по-английски, с той же интонацией. — Вик ещё не приехал, без него не начнем. Как зовут? Я представился, но не сел. Осмотрел помещение, осторожно вертя головой и сдерживая излишнюю заинтересованность. Треть комнаты занимала звукоизолированная камера с прозрачными стенками со стандартной начинкой: микрофоны, стойки, наушники, запасные амбушюры, усилки и ударная установка. Вторую треть кто-то завалил пустыми и полупустыми бутылками, перевёрнутыми барными стульями, деревянным офисным столом, стоявшим ножками вверх, и… Я задохнулся во внезапно навалившейся панике, споткнувшись об него заскучавшими было глазами, совершенно неожиданно. Позади столешницы, на каком-то грязно-белом матрасе, прикрывшись курткой и длинным размотанным шарфом, спал Фабрис. Если не считать расшнурованных ботинок, он был прилично одет, но меня бросило в нестерпимый жар стыда, словно я застукал его голым в ванне. — А можно?.. — голос изменил мне, превратившись в восторженный писк. — Мне-то что. Буди, — и Дарин спокойно вернулся к неорганизованно рассыпанным кучкам кокаина, лезвием выстраивать их в три дорожки. Честно? Уже сто раз наплевать на наркоманские пристрастия басиста. После Верта и Мике у меня нет предрассудков. Эти ребята хотя бы замечательно красивые и скандальные, с талантливым лидером. На цыпочках я подобрался к столу, обошёл, держась за погнувшиеся ножки, и приказал себе дышать, встав непосредственно над головой Фабриса. А как будить? Заговорить или прикоснуться? Господи, ну конечно я хочу прикоснуться… Он спал на боку, левую руку откинул в сторону, она лежала на матрасе, не помещаясь целиком и свешиваясь к полу раскрытой ладонью вверх. Но пока я в нерешительности тупил, споря сам с собой, потянуть его за пальцы или погладить, гитарист DSI заворчал, как сонный медведь, повернулся на спину и встретился со мной мутным расфокусированным взглядом. — Bello, fantastico, che bravo sogno²… — выговорил он быстро и хрипло, но так, что я всё разобрал. — Vieni più vicino, fata piccola? ³ Я инстинктивно покачал головой. Во сне ему вряд ли кто-то отказал бы, потрогать хочу по-прежнему, но сначала добро пожаловать в реальность, Фабрис. В моём раздваивавшемся сознании играла его гитара, блестящий сценический образ, блестящий буквально, в серебряной пудре, размазанной на пол-лица — и одновременно вырастал и обретал чёткую форму этот, помятый мужчина средних лет, не особенно привлекательный со сна, небритый, нечёсаный, воняющий табаком и давно не чищенными зубами… Обычный? Пожалуй, слишком обычный. Я прошёл бы мимо него на улице, не заподозрив, что поклоняюсь ему по ночам почти наравне со своим богоподобным, вооруженным до зубов мерзавцем киллером. Но что это, я разочарован, не пробыв в компании своих кумиров и минуты? Я знал и до встречи, что Фабрис — человек без приставки «сверх». Я задавил неуместное «фу» и позволил его не гладким, не волшебным и довольно волосатым рукам меня обнять. Я оборотень из другого мира и другого измерения, незваный гость этой планеты, я попал в место, где мне, если всё сложится удачно, будут по-настоящему рады, и я хочу отвоевать толику природного солнечного света, чтобы остаться. Клянусь, я никогда не вернусь на Марс. И не вернусь к мессиру папчику с позором. В студию вошел Виктор с большой дорожной сумкой через плечо. Я заметил это, его чёрную вязаную шапку и такую же чёрную подводку вокруг глаз — всё на автомате отмечал, пока Фабрис гладил мне спину, или длинно похлопывал по ней, или что-то среднее. Сумку Лав бросил на пороге, шапку — стащил с длинных волос и комкал в руках, жестикулируя, пока произносил короткую, но поистине грандиозную речь: — Парни, это наша запаска на грядущий тур. Я обо всём договорился только что в фойе. Знакомьтесь, — он посторонился, пропуская вперёд нагло улыбающегося типа с противной маслянистой шевелюрой, а я — смачно проклинал себя за то, что совершенно забыл о предприимчивом французском ублюдке, — Реджинальд Вильнёв, спокойный, покладистый малый, без гитары, но я одолжу свою. Можете коротко звать его королём⁴, он не обидится. Вега торчит у себя? Надо обкатать концертный плейлист сейчас же. Йевонде, кончай уже пускать моё имущество на ветер, может, завяжешь с этой белой дрянью на пару дней? Для всеобщего блага, — Виктор стремительно смел со стола кокаин, не на пол, правда, а в прозрачный полиэтиленовый пакет. И очень недобро прищурился, насчитав в студии на одного человека больше. — А это кто? Фаби, на твоего сына или хотя бы племянника не похож. Соскучились по проблемам с полицией? Mannaggia⁵, как я от вас устал. — Parla inglese? — прошептал Фабрис мне в ухо. Может, он засомневался, что я вообще умею разговаривать? Немой умильный ребёнок из его грёз. Я не должен был очаровывать его, мне нужно произвести впечатление на Виктора и только на Виктора! И я не девочка из фансервиса, мне пиздец как надоело быть ею! Что-то прорвалось сквозь заслоны моей ярости и обиды, что-то неимоверно важное, но лишнее и тяжеловесное. Выпало и освободило меня. И едва это случилось — я одновременно услышал мысли находящихся вокруг людей, троих из четверых. Все музыканты группы очутились у меня на ладони, оглушив и ошарашив, но тошнотный француз — нет. А и плевать на него? Плевать. Я вслушался в какофонию внутренних итальянских голосов, фильтруя и отбрасывая лишнее, я не понимал языка, звонкого и слишком громкого, эмоционально грузящего и запутывающего, но понимал выстроенные им образы. Мне кровь из носу понадобился Виктор, и вот он, весь мой: болеет, его донимает спина и плечо, устал, хочет пожрать и поспать спокойно, а не искать подмену вечно наширявшемуся Дарину; и Алекс Вега его беспокоит, потому что со дня на день подумывает покинуть группу, а ведь они не так давно оправились от потери Грэйса Колда и еле нашли Фабриса; и им нужен ещё клавишник. Молодой парень по имени Эш вроде бы согласился с радостью на студийные сессии и концертные live, но постеснялся официально вступить в группу. И вообще он остался в Италии, потому что посольство отказало без объяснения причин, а виза Дарина в Америку всё ещё под вопросом — из-за треклятой наркоты, не может он адекватно пройти собеседование. Чёрт, он не спросил у новичка о возможном выезде, а валить нужно уже послезавтра! Я вспотел, выныривая из этого круговорота ругани, пассивной агрессии и отчаяния. И был счастлив подползти к Виктору на негнущихся ногах, собрать всю свою решимость в кулак, чтобы сказать громко и чётко, ни разу не застряв на полуслоге и не заикнувшись: — У меня нет визы. Она мне не нужна. Я американец. И я должен быть на его месте, — я показал на французика пальцем. — Я знаю весь репертуар. Я играл и переигрывал твои партии сотни раз. И его партии, — я повернулся к Дарину. — И его, — я махнул на сонного, до сих пор мало что соображающего Фабриса. — Разбуди меня ночью, и я на кроватных пружинах выбью тебе ритм “10,000 Watts of artificial pleasures”⁶. Я не пью, не курю и не ширяюсь, потому что ты прав, я молокосос и гожусь любому из вас в малолетние племянники, но не ври, что тебе не понравилось моё лицо. Я не шибко старательный по жизни, люблю тут присочинить и там покрасоваться, но ради твоих DSI я проделал чертовски длинный путь, ты не представишь, насколько и как сильно мне пришлось напрячься и пропотеть. И теперь я готов расшибиться в лепёшку с единственной целью — чтобы ты был доволен. И готов помочь вытащить вас из самого отстойного дерьма — если вы в нём застряли. Я заткнулся и поискал мессира папчика поблизости — без его золотого проникновенно-матершинного красноречия я бы не вырулил свою тираду на финишную прямую так гладко. Нашёл синевато-кровавую ухмылку демона в дальнем неосвещенном углу студии, нашёл и сразу хорошо стало. Верно, это не я один охренеть какой наглый и языкатый, но с почином меня: пинать и уговаривать не пришлось, сам полез в инициативу. И готов к наказанию. Виктор по понятным причинам получил инфаркт мозга и разрыв шаблона, хотел мне поверить, да уж больно славным парнишкой я вырисовывался. Он мог долго взвешивать все «за» и «против», а потом таки вышвырнуть меня на улицу с напутствием поучить уроки и не мешать «взрослым дядям делать взрослую музыку», так что я не мешкал, подбадриваемый присутствием мессира. Бросился в звукоизолированный пузырь собственно студии, снял со стены чёрный Fender, нащупал под ногой подключенную distortion-педаль и заиграл. Минутное соло из Generation Plastic, переходящее в мощную двухминутку из вступления Rebel Riot, а на C-Beams меня прервали. — Поедете оба, — было заметно, что Вик сейчас умрёт от разорвавших его противоречий. — Это против правил, но ты не похож на бездельника или нытика и виртуозно справляешься с инструментом, который по размерам больше тебя и весит почти столько же. С таким громадным потенциалом — и ко мне? Почему? — Я хочу учиться, — просто сказал я и перевёл дыхание. Насчёт размеров и веса гитары он прав. Но на это мне как раз никогда не хотелось жаловаться. — Мне нравится именно эта музыка. Твоя. И ты классный. — Звать-то тебя как, чудо-ребёнок? Родители тебя хватятся? Нас ждут проблемы, по идее, спустя трое суток. Я снова назвался и отдал ему генеральную доверенность, подписанную вместо мамки Асмодеем. Но почерки не отличить, ни один графолог не выявит подделку, слава аду. Всё? Затылок во время «собеседования» мне сверлили и Дарин, и Фабрис, но особенно яростно и тщательно — тот левый мудила, Вильнёв. Как же он меня выводит, выразить не могу. Гитарист нашёлся, называется, с жареными лягушачьими лапками в деке и вонючей улиткой на носу. Почему Виктор его взял? О чём они успели потолковать в фойе? Я почувствовал решимость пристать по-серьёзному, сыграть на слабости французского чудика. Я ему понравился? Прекрасно. В Америку он с Dope Stars Inc не поедет. Цена вопроса? Да насрать. Не поедет, и точка.

* * *

— Я здесь, господин, если тебе нужны мои уши и глаза. Окунулся в грязную теплоту его развязной улыбки. Поцелуи и поглаживания длинным зеленоватым языком, смелые и всё более настойчивые ласки. Единожды призванный и справляющий на земле свою службу, Ашшур был хозяином и творцом положения, перестал скрывать личные желания и намерения. — И каждый заключивший с тобой сделку получает столько внимания? — Насмехайся, поддевай меня, господин. Ты в смертной клети, глуп и слеп, как тот, кто тебе не предок, чей образ и подобие я для тебя всего лишь сымитировал. Но ты получишь полную мощь, которой я располагаю, в компенсацию собственной временной немощности. Отдай приказ, направь меня. Чьи мысли прочесть, чей разум затуманить, чьи шаги завернуть, кого задержать в пути, развлечь, убить с особой жестокостью или нежнейше обезвредить. — На вопрос отвечай. Зачем возжелал меня? С какой целью мечтал добраться? Тонконогий и тонкорукий, вылитый паук. Оплёл меня четырьмя конечностями, задницу пристроил на кресло между моими раздвинутыми коленями, а сияющее довольством лицо — поближе к моему лицу, уселся, словом, так, чтоб всякому смотрящему определение «мой лучший любовник» захотелось ему на лбу вытатуировать. Правда, не суждено нам потрахаться. Никогда. Но только я об этом знаю, вот незадача. — Блаженны неверующие, ибо не суждено им узреть ад и познать его мук, наречённые кануть в небытие в сырости могил или в пепле кремационной печи. Блаженны наивные и несведущие, ибо заслужат не рай обетованный, а счастливую жизнь, новую жизнь в объятьях цветущей розовощёкой смерти, наречённые уйти во множество гостеприимно распахнутых дверей из одинокой затхлой комнатушки. И блаженны мы, их верные проводники, спутники и соглядатаи, ибо поцелованы Тьмой, наречённые её пасынками и падчерицами, с крохотными отметинами Пустоты в глубоких шахтах наших глазниц и не менее глубоких расщелинах наших скалящихся ртов. Столетия и эры был заведённый порядок нерушим — с агнцами и их палачами. И не было равенства между ними и нами, но для великой Мачехи мы одинаково крошечны и равны. Но вдруг появился ты, родное дитя, любимое страстно и обильно, и никого, кроме тебя, для Неё больше не существует. Обездоленные и брошенные, мы хотим отвоевать своё обратно, уничтожив тебя или повредив тебе, насколько удастся второе, если не удастся первое. Я был почётно избран орудием мести легиона обиженных. То, что ты принял за моё исключительное расположение, станет для тебя первым и последним уроком истинного двуличия и лицемерия. Знал бы ты, как ненавижу я тебя, молодой лорд Демон, как смеюсь тебе всякий раз вслед, в идеально очерченную спину, как жажду развернуть тебя и обезобразить остро заточенным инструментом твоё лицо, такое до бешенства ледяное и безукоризненное. — Идиот с хвостом павлиньим, — выговорил я на диво хладнокровно, не двинувшись ни на йоту и не сбросив самоуверенного лжеца с себя. — А чтоб хорошенько дошло, какой же ты идиот — заговорю по-твоему, старым высокопарным языком. Я есмь Тьма, воплощённое сознание и воля Матери, её указующая и разящая длань, её гладкая и привлекательная форма, её конечный и обтекаемый смысл, её единственный способ поговорить с тобой и другими особо одарёнными, способ услышать вас и понять. То, что ты принял за её ненормальную тягу и любвеобильность, станет для тебя первым и последним уроком боли, поражения и самоуничижения. Безликая иррациональность не может войти в мир и смешаться с ним, не породив отдельный плод своей личности и создав персоналию, поэтому да, технически я её ребёнок, но вопрос её родства и рядом не стоял с обыденным словом «мать». Нет у неё родильного чрева, как у меня нет связующей пуповины. Ты неосмотрительно ляпнул, что стал чьими-то ушами и глазами. Оставь жалкие попытки. Это я — чьи-то уши и глаза, а также злой насмешливый рот, её рупор и глашатай, который отныне презирает тебя и гнушается твоим обществом. Сгинь, я прекрасно разберусь с ловушкой, в которую ты меня пытался загнать. Моя краткая смертная уязвимость не даст тебе никаких преимуществ, бес. А знаешь почему? — я издевательски закатил глаза, подражая его тону. — Блаженны умершие и ещё не родившиеся, ибо не содрогнутся и не наложат в штаны в этот горестный час, когда Тьма явит частичку своей власти и влияния по моему капризу и вопреки всем фундаментальным принципам и законам, на которых зиждется Мироздание. И всё случится — только! — по моему капризу. Я схватил вавилонского божка чуть ниже подмышек, основательно врезаясь пальцами в ребра. Я был рядовым обитателем Парижа по своему необдуманному хотению, это я помнил, трудно забыть, и даже слабый намек на присутствие чего-то сверхъестественного в моём теле напрочь отсутствовал. Однако я тоже умел врать: Тьма проявила себя заботливой мамочкой, и пуповина между нами протянута была — длинная, крепкая и прочно в нас обоюдно вросшая. Мой разум воззвал растерянно и беспомощно, подгоняемый быстро тающим временем. Она не ответила, как не отвечала никогда. Но родившийся в голове импульс заставил меня вогнать крепкие французские зубы в аппетитно белевшую шею замершего Ашшура, нащупать нужную вену, мёртвую, и тем не менее вполне послушно разорвавшуюся под давлением, и наслаждаться… бог знает чем. Я почти не преувеличил последствия: раскалённые недра планеты от моей выходки задрожали, я разбудил пару давно потухших вулканов и вызвал многократно обогнувшее земной шар цунами, проблемы со связью и электричеством всюду, исключая эпицентр аномалии, то есть наш милый микрорайон в пятнадцатом округе. Зато обеспечил работой геологов и сейсмологов на многие-многие годы вперёд — вперемешку с психозами и выдиранием волос из их авторитетных бородок. Я действительно не знаю, что я сделал. На несколько весёлых и неделикатно раздвинутых и деформированных секунд, между которыми втиснулось ещё одно измерение, чуждое и никак не совместимое с известным пространством и временем, я ощущал себя планетой — но не слился с ней в экстазе, а потерял своё естество. Стал ею. Стал целиком и полностью Землёй — на несколько воистину весёлых и кошмарных секунд. И её масса, настоящая или воображаемая, страшно, беспредельно и непрерывно давила на мой сравнительно небольшой осколок души, сиротливо болтавшийся где-то на задворках вселенной, почти расплющила его в неразличимо тонкий лист. Даже странно, что я выстоял, не продавившись и не прорвавшись насквозь и не свихнувшись от этой неописуемой, быстро вращавшейся и покачивавшейся во всех направлениях круглой тяжести. Разогретые недра её были ненадолго моими расширяющимися лёгкими, и я со свистом выдувал из них сладкую (сладкую?!), похожую на красный шоколад магму — ровно так, как обыкновенно до этого выдыхал воздух. Расплавленная масса (горной породы, или радиоактивной лавы, или чистого космического безумия) пролилась из меня в Ашшура, отвергла его внутреннюю грязноту и попыталась вылезти наружу, расплескаться по воздуху и по лопнувшей и слезавшей коже. Но Тьма закупорила две разверстые раны-отметины моих зубов, излечив остальное. Ещё чуть-чуть продолжения сумасшествия и буйной игры моего воображения — и я бы увидел её элегантную руку, возможно, бледную, женскую, с кокетливыми фиолетовыми ногтями, и запястье в широком рукаве из чёрного крепа. Но продолжения не последовало, остатки горячего магматического подарка втянулись обратно в мой захлопнувшийся рот, а вавилонский плут глухо и натужно застонал, падая или скорее деревянно валясь с моего кресла головой вниз и изо всех сил гася свой истошный крик и возможные рыдания от радушно встретившей его боли. Мистическая гадость, насильно засунутая в него из моего горла (наполовину гранитного, наполовину состоящего из перегноя, травы и солёных сталагмитов, и да, я всё это отчётливо распробовал на языке), больше не высовывалась, запечатанная надежно, но из проколов на его шее продолжало течь, формируя на паркетном полу небольшую буро-красную лужу. — Теперь ты особо отмечен. Ею. И не равен всем остальным Её «детям». Радуйся? Ты превращён в Её нового прекрасного раба. Ты будешь всё так же ловок, алчен и порочен, но, в отличие от прочих подданных Бафомета, ты больше не связан магией призыва. Ходи по Её земле. Вызывай зависть собратьев. Живи с непрекращающейся болью, зверей от неё и срывай злобу на тех, у кого достанет сил тебя терпеть. Ненавидь себя за повторяющиеся приступы, одновременно гордясь своей неповторимой мерзостью, затем ненавидь ещё больше, неспособный что-либо изменить. Эти раны не исцелятся и не исчезнут, перевяжи их. Ты награждён носить их и истекать грязной жижей из вены до скончания времён, и развоплощенным из грубого физического облика тоже. Не пробуй пренебречь ими: отныне ты свободен гулять, где тебе вздумается, но очень уязвим, открытое кровотечение может убить тебя, безвозвратно. Закрой его сейчас. И помни, что это сделал я — лишенный могущества, в дурацком тленном теле, наколдованном тобой. Я отплевался от остатков его крови, вытер нечаянные брызги с журнального столика, забил на лужу, рассудив, что она пропадет сама, когда Ашшур телепортируется куда-нибудь на Монмартр или к чёрту на кулички, и пошёл встречать Виктора. Стать самым успешным соискателем на должность насильника гитарных струн пальцами и утереть нос Ману после того, что я пережил сейчас в объятиях у Мамочки? Да ерунда какая-то смехотворная. Я знаю, что всем нужно. Это гениально и элементарно, мне словно открыли сейф, не взламывая, обесцветили одну его стенку, она толстая, но прозрачная, как выставочный стенд или ювелирная витрина. У Виктора напряжённое и уставшее, крайне задолбанное лицо, и именно такое лицо должно быть… у меня. Я должен забрать его обязанности. — Я поработаю бесплатно. В обмен на ваш опыт, кров и еду. Готов разносить рекламные листовки, отрывать на входе в клубы контрольные полоски с билетов, сооружать сцену, наносить мэйк-ап и делать саундчеки. Спать по два-три часа. Я правда готов на всё. Я хочу эту работу. Если вы откажете, я тупо за вами поеду и буду помогать без спросу. Украдкой оглянулся, пока говорил: лужа под столиком и впрямь исчезла. — Полетишь, а не поедешь, — Виктор почесал затылок с видом человека, готового принять в группу даже обезьяну, если она не будет гадить ему в тарелку. — Ладно, годишься. Вид сносный, девчонкам понравишься. Гитара есть, нет? Документы покажи? Понятно, что не эмигрант, но… — он пролистал мой паспорт почти не глядя. — Пойдем, Рэ Вильнёв, представлю тебя группе.