Печенье тёмной стороны

—— Часть 3 — Вероотступничество ——

— Эй, эй, тише, куда собрался? Дай-ка мне свой сладкий детский рот, я его прикрою, и незачем так пугаться, давясь криком, тихо, маленький, тихо… Какое там тихо! Я же молил не причинять мне ничего! То есть мысленно, на последнем вздохе перед отключкой, то есть… а не пройти ли всем теперь нахер?! Я мычал как взбесившийся псих, раз не в состоянии был орать, как подобает психам — мычал сквозь огромные невидимые пальцы, зажимавшие мне половину лица вместе с раскрытым ртом, мычал, изнемогая от боли, истязавшей сразу везде и сверху донизу, дёргался и извивался, безуспешно пытаясь вывалиться из кошмарно угловатого и неудобного кресла. Одновременно и нехотя я принимал тот факт, что неизвестный хмырь прав: крик и панику и впрямь поднимать нельзя. Я в самолёте, где-то позади сидят, скучают и обязательно обделаются пассажиры, хотя непосредственно вокруг меня людей нет — бизнес-классом летать слишком дорого. Блядь, но что со мной сделали, почему моё тело воет, словно я наконец-то вскрылся, десять раз подряд вскрывался, сыграв на своих нервах финальный септаккорд «ненавижу тебя, Демон» в трёх тональностях, но при этом не сдох, не отправился ни в какой ад?! Или это и есть мой ад? Ненавижу вообще эту ссаную религию! — Угомонился? — ласково проурчал голос громилы. Боксёрская ручища обласкала мне губы и не убралась, когда я проверочно укусил за неё. — Ага, легчает? — Только я не понимаю почему, — ответил я плаксивым шёпотом и прислонился раскалывающимся лбом к иллюминатору. Тело и не думало переставать орать как резаное, прося и умоляя о каком-то избавлении, слёзы и сопли потихонечку мазались по лицу и ронялись на пластиковую обшивку лайнера, но болевой шок и ад как будто отдалялись, по мере того как отдалялись острова. — Не разговаривай пока, это вредно. — Ты тот пьяный фокусник? Имитатор… притворявшийся Мэйвом, — я ревел поменьше, всё равно глотая окончания слов, боль притупленная оставалась болью, медикаментозный наркоз прошёл, ощущения глубоких резаных и колотых ран нарастали — но глухо, словно наваливались через толстую стену, и затем падали на меня вместе со стеной. — А можешь?.. Чтоб ещё полегче сделалось. Умеешь? — Полегче — это сдохнуть. Но мёртвеньким ты не годишься для перелёта, игрушечный мой. — Чего-чего? Я вцепился в него крепко, желая ещё разок укусить — пакости другим всегда отвлекали от пакости, сидевшей внутри — и он сотряс меня раскатом добродушного хохота, не причинившим, что было удивительно и дико, никакой дополнительной боли. — Пять часов лететь осталось, а это немало, бэйби… в сложившихся обстоятельствах. Будь мужчиной, а не игрушкой, потерпи и почитай записку в кармане. Позовёшь меня, если дым из ушей пойдет — но позже. А сейчас мне отлучиться надо. Хоть его невидимые лапищи медведя-извращенца и разжались, эффект смягчающих повязок с бальзамом на раны сохранился. Я немножко ощупал торс, в районе живота и рёбер, стараясь понять, что со мной вообще сделали, попутно изучил содержимое карманов джинсов и пиджака и нашёл — не клочок рваный, а целое красивое письмо в фирменном конверте корпорации из плотной серебряной бумаги. «Ману, мастер Хэллиорнакс Тэйт выполняет обещание радикально изменить твой метаболизм и избавить от сахарной зависимости, но для этого ему нужно досконально изучить твоё тело посредством забора образцов всех клеточных тканей. Мы были вынуждены резать и сверлить тебя по живому, прости. Раны узкие, но очень глубокие, постарайся понять, что в обычных условиях они заживали бы неделями, но благодаря помощи экспериментальных препаратов они превратятся в точечные шрамы уже в течение двух суток. Они все вплоть до мельчайших надрезов и соскобов стерильны и тщательно заклеены — не принимай пока душ. Анестезия была долгой и глубокой, я очень переживал, не зная, как ты придёшь в себя после неё, в каком состоянии будешь, совсем один, и попросил присмотреть за тобой до приземления. Я не знаю, кого именно к тебе направили, но надеюсь, этот демонический фрукт, кем бы он ни был, обращается с тобой бережно. Прости, что обманул твоё доверие и напал внезапно, мне очень стыдно и ни один язык в мире не передаст, как мне хотелось бы отвертеть время назад и объяснить всё заранее так, чтобы не напугать, предупредив о предстоящей процедуре. Сделанного не воротишь, и если это послужит хоть каким-то утешением, заверяю, что ты пережил самое страшное: на непосредственно операции ты боли не почувствуешь, ни во время неё, ни после. Ману, ещё одно: ты приземлишься в Париже завтрашним утром, я не ручаюсь, что тебя кто-то сопроводит, ты должен сам найти отель и освоиться на месте. А послезавтра у тебя встреча с неизвестным посредником, имени мне не назвали, всю информацию я вытягивал в последний момент из сам знаешь кого. Будь готов к любой неожиданности. И береги себя, пожалуйста. Только постарайся на этот раз не разбить дорогостоящую гитару ни об чью голову, Ксавьер не успевает их заказывать (эту часть послания тебе диктовал Ксавьер).

С-М»

Франция, значит. Тоска какая. И язык сложный и одновременно тупой, совсем его не знаю. И не факт, что со мной охотно заговорят на общем наречии¹. Строить связные и вежливые диалоги с незнакомцами для успешной совместной работы я, допустим, научился, кое-как существовать вдали от дома — тоже, ещё на Марсе тренировался, помалкивая, как и все, что скучаю по оставленной в огне войны родной планете. Я никогда не задумывался, почему старейшины согласились на телепорт, пожертвовав всем, что было дорого нашим сердцам. Как сильно мы должны были устать от тысячелетий кровавой резни, чтобы, упав на ржаво-красный пыльный камешек в чёрном небе, строить новую жизнь и заставлять чувствовать себя при этом счастливыми. Я начал лихорадочно вспоминать, что я вообще такое — с точки зрения землян. Взявшийся из ниоткуда парень, как бы гитарист. По сути, просто какой-то сопляк и без пяти минут выскочка, рекомендованный для знакомства именитым музыкантам, пусть и не в самых широких кругах они известны. На кой ляд я им сдался? Прям так виртуозно играю, хорошо пою или представлюсь объектом плотоядного интереса? Кому в принципе нужны новые лица и свежая кровь? Если во мне и есть талант, и если кто-то из людей способен его разглядеть — я должен принести целое состояние, чтоб меня захотелось сразу принять в команду. Если из меня не извлекут пользы, если не получится взаимовыгодного обмена, если я сорвусь, устав держать себя в тисках контроля, нагрублю или, ещё того хуже, пройду метаморфозу… Я ненавижу все эти «если». Я почти согласен стать жертвой сексуальной охоты, я готов соблазнить ключевых персон ради возможности выйти на сцену, я не побрезгую кем-то вроде Верта или Мике, но… я вряд ли смогу довести дело до конца. Буду ломаться как девчонка, целовать противные губы или шеи через силу и кормить обещаниями близости, но не дамся в руки, потому что ничьи руки, кроме тех, в обтягивающих чёрных перчатках, не способны меня удержать против моей воли. Я снова приуныл, не зная, как быть. Я маленький порезанный мальчик с гигантским багажом: дорожная сумка, умеренно набитая шмотьём, рюкзак с ноутбуком и периферией, две электро- и одна бас-гитара в жёстких кофрах, кейс-куб саунд-оборудования метр на метр. И рад бы иметь поменьше, но это необходимый минимум, чтобы не казаться пустым местом на чужой сцене. Как я это понесу? Сколько у меня денег, чтоб разжиться на еду и такси, хватит ли их вообще? В доме мессира папчика о них можно было позабыть на весь остаток жизни, но тут… — Бэйби, ты оклемался? Кушать хочешь? — он занял кресло по соседству, по-прежнему невидимый, но такой крупный и массивный, что воздух вокруг него переливался, разбивался и преломлялся, создавая слабый силуэт. — Что-нибудь принести? Могу достать что угодно. — Миллион есть? — Миллион чего? Ты столько пицц или сэндвичей не съешь. — Бабло, — я потрогал его наугад и повыше, куда-то в район плеча влез. По плечу с шелестом разлетелись волосы, очень длинные, перемежающиеся тоненькими косичками и какими-то гладкими пластиковыми трубочками, похожими на макаронины, в них я влез тоже, недоумевая, что у него вообще на голове растет… ну, кроме волос. — За ерунду не беспокойся, в кошельке у тебя отдыхает платиновая кредитка тёмного пупсика, и я сам позаботился о том, чтоб она перекочевала сюда из его портмоне. — Ты украл её?! — Позаимствовал. Он не хватится её и не станет блокировать, зная, что воришка — я. Пин-кодом владеешь? — Мне бы для начала понять, кого ты назвал тёмным, гм… пупсиком. — Да недотрахаля твоего распрекрасного. Вы его вроде Юлиусом назвали. А для меня он… — Пупсик, я уже сообразил, угу. — Нет, то я шучу, и шутки у меня, как обычно, пьяные и дурацкие. Хранитель он, разумеется. Хранитель. — Хранитель чего? Я почувствовал, что длинноволосый шутник подбоченился, наверняка готовясь выдать мне пренебрежительную колкость и уточнить, какой я дебил, раз не знаю элементарных вещей. Но невидимка вздохнул внушительно и как будто печально, покрыв стекла ближайших иллюминаторов паром. — Равновесия. Было очень странно найти его вместе со вторым Хранителем в этом уютном и безопасном мирке. Когда я был молод и ещё более глуп, чем сейчас, я представлял его сражающимся за чаши Весов Правосудия во всех здравствующих царствах Света и Тьмы, легко шагающим из реальности в реальность, наводящим порядок одним мощным выбросом очищающего огня из груди. По преданию, дошедшему из предпоследней кальпы незадолго до большого разрушения и конца всего, у них было двуглавое тело, но не страшное, не подумай, не сшитое из гниющей плоти плохим хирургом и грубыми нитями, как монстр Франкенштейна. Слитые со вторым Хранителем в единую надсущность, они сохраняли по отдельности разумы, и великолепный крылатый змей, в которого они обращались, имел восемь крыльев и две головы, чёрную и белую. А здесь я с грустью смотрел на пупсика: он не ищет единства, погряз в каких-то странных жалких делах, связанных с охраной чужого имущества — будто он сторожевой пёс, а не гордый дракон. А ещё он погряз в жажде крови, подаренной одним из тех, кто стал здесь его предком. Клянусь тебе, дар вампиризма был роковой ошибкой, если только он не заплатил ею за одну из тех глупостей, что все мы совершаем по юности и дурости. И одновременно он парадоксально хочет покоя, отгородился от всякой живой твари, сторонится даже своих, и плевать ему на перешедшие по праву рождения обязанности. Так хорошо притворяется человеком, что ли, а может, правда очеловечился, не пойму. Сидит безвылазно дома, словно забыл, на что способен, или некому напомнить. Миры сжались кучкой на ладони Тьмы, дышат на ладан, цепляются в агонии за последнюю надежду о его возвращении, ждут и трепещут, он должен бы ежесекундно слышать отчаянные крики о помощи, но он экранировался мёртвыми стенами тишины, чтобы спокойно играть в своей детской песочнице. Ты бы мог представить, что умеешь сворачивать горы, а сам лениво и нехотя шевелишь песчинки и сверх того не в состоянии объяснить, как именно ты это делаешь? Потому что даже слабенько проявившаяся способность кажется тебе диковинкой, чудом из чудес. Я сидел, поджав булки, ни жив ни мёртв. Страх, что меня охватил, не был похож ни на что, ощущаемое прежде, в ожидании каких-то наказаний за проступки или эгоистичные переживания за целостность собственной шкуры в моменты опасности. Я почти — почти! — забыл про боль во множественных порезах. Массивный громила продолжал вздыхать молча и перемешивать вокруг себя растревоженный воздух. — Ты кто такой? — знаю, что не самый умный и несвоевременный вопрос. Ничего путного не придумалось, я мозг себе сломал, переваривая его речь, частично, выхватывая более-менее вменяемые куски. Не осилил и трети, но основное… Демон не такой уж и демон, или киллер, или упырь, или высокомерный гад. Нечто иное, убедительно притворившееся близким и привычным, пусть и неприятным. Но притвориться — не значит стать. Обладатель, то есть пассивный носитель некого дара или, если подумать хорошенько — беспримерное физическое и метафизическое воплощение чего-то настолько классного и мощного, что оно пока абстрактно и существует в теории. Что-то шагнувшее далеко за пределы человековоображения, включая его собственное надменное воображение, раз он не вкуривает и не чешется развить это, то есть напрямик развиться изнутри, научиться быть кем-то… мм, по-настоящему охуенным, чтоб ни единого слова для выражения не осталось, чтоб я не воспринял, не описал и не передал кому-то третьему, тупо разинул рот и наслаждался — весь тот остаток жизни, что мне отмерили. Короче, всё не как в моих компьютерных играх и на картинках в комиксах, где с супергеройскими фишками всё просто и понятно. Когда я безрассудно сравнил его с «короной бури», я только подозревал, что его сила — с приставкой «супер» и делает его чем-то вроде многорукого Шивы и чудовищной Лернейской гидры в одном флаконе. Тратить такую охренительно жирную силу на то, чтобы выглядеть первейшим мудаком, пусть и очень элегантным, по-моему, кощунство. На свете и так полно красивых, облечённых кое-какой властью мудозвонов, пусть он не будет одним из них, пусть, э-э, пусть… Надо как-то помочь невидимке разрулить ситуацию. Наверное. Только сначала пусть шепнёт о себе хоть полсловечка. Меня так не дразнили и не мучили, водя за самый кончик любопытного носа, с того дня, как мессир соблазнял меня огромным ночным тортом. Ну, так кто же ты? Отзовись? Потеряв терпение, я потянул за невидимые косички. — Никто. Но в последние года три мне предложили вернуться и побыть кем-то. Должность дали — тоже хранителя, в определенном смысле. О большем не скажу, не проси. — А почему ты скрываешься? Тебя кто-то преследует? — Сам догадался? Какой смышлёный. Я покажусь ещё, не волнуйся. Тебе и другим. — Каким другим? Обитателям поместья Мортеалей? — опять догадался я, и громила покивал. — Ты к остальным в похожем виде заявлялся, пугал и интриговал, да? — Я давно у вас живу, бэйби. Но ты не замечал. — Я сообразил. Ты начал показываться нам всем одновременно, потому что готовишься к настоящему прибытию? Как эти… забыл. Дипломаты. Официально потом привалишь на куче лимузинов, с шиком и помпезностью, и мессир папчик тебя встретит с салютом и флагами, и костюмы у всех строгие некрасивые, галстуки и нелепые брюки со стрелками… Он захохотал как сумасшедший, даже меня заразил заржать неуверенно. — Нет, бэйби, никаких салютов и дорогих тачек. Но шума наделаю много, можешь поверить — моё пришествие не останется незамеченным, даже если ты к тому времени забаррикадируешь дверь в студию наглухо в три этажа. Пожалуйста, не допрашивай, я и так сообщил тебе очень многое. Отпустишь меня снова? Я вернусь провести тебя по городу, я вообще-то не обещал присмотреть за тобой после приземления, но я хочу помочь и помогу, пока меня не засекли и не попытались обезвредить. — Почему захотел помочь? Я не просил, — и не нарочно начал вредничать. Спугну его ещё, передумает, я сам буду виноват. Но удержаться было невозможно. — Не стану оригинальничать — потому что мордаха у тебя милая, несчастная и растерянная. — Пожалел меня, как щеночка? — надеюсь, теперь у меня морда злая и сосредоточенная. — Жалость не всегда плохо, и жалость — это то, что чувствуешь поначалу. Потом жалеть прекращаешь, и если не возникло желания врезать или уйти, остаёшься на правах… друга. Но я могу уйти совсем, сам выбирай: выгонишь или отпустишь ненадолго. — Отпущу. Если скажешь, куда ты сейчас навострился. Обещаю не докапываться, если ответ мне покажется сильно сложным. — Ладно. — Ну, и куда ты? — Слетаю на разведку. Туда и обратно. — У тебя есть крылья? Ты тоже дракон? — Нет, я… — он всплеснул ручищами, замесив уже тридцать раз закружившийся в обмороке воздух в тесто, и мне почему-то показалось, что он заулыбался. — А, седьмое солнце ада, без разницы! И дракон тоже. — Подожди секунду, не улетай. Почему Демон… который, по твоим словам, Хранитель… разрешил тебе кражу? Почему ты можешь с ним вот так, как будто вы… — я изнемог от яда ревности и нерешительности, не закончив фразу. Откровенно — я, будучи тем самым юным дебилом в стадии расцвета юности и дебилизма, как-то плевал на связь киллера с адом и что у него там миллиард знакомых. Почему мне раньше не пришло в голову, что я на хрен ему не сдался на фоне таких космически шикарных субчиков, как этот громила, натурально громящий воздух в самолёте и превращающий его почти буквально в горячие пирожки? Почему, ну почему я неисправимый болван? Слёзы подступили к глазам, не проливаясь, но опаляя не хуже огня, дыхалка выключилась, горло сжалось в один игольчатый комок непроизносимого мата, обиды и желания сдохнуть, опять, опять и снова, ничего с этим не меняется. — Наша песня хороша, запевай сначала, — услышал я на грани с капитальной истерикой, и тон, которым это было сказано, заставил меня задержаться подольше в адекватном состоянии, чтобы дослушать. — Мы можем тайно алкать его красивую чёрную душу, мечтать облапать его холёное и эксклюзивно сделанное в двух экземплярах тело, мы молимся на крошечную долю его внимания и высокомерия, упавшего на нас девятитонной глыбой, но никто — заруби это себе на носу, бэйби — никто не осмеливается мечтать заполучить его целиком, ни на час, или на ночь, или на короткий выдирающий естество разговор. И никому он не мил и не дорог настолько, чтобы приблизиться вплотную и остаться рядом, хотеть убивать в его опаснейшей компании время, каждый день своей грёбаной, одолженной у бога жизни. Ты один такой охреневший, дерзнувший протянуть руки и не отнимать их, когда по ним жестоко бьют. Ты такой — один. Невидимка ушёл через крошечное отверстие внизу иллюминаторного стекла как ловкач — истончившись из грузного громилы даже не в ноль, а в минус корень из трёх, и завившись в одну из спиральных струек воздуха, в обилии летавших по салону. А я рыдал, свернувшись в кресле, оно более мягкое и комфортабельное, чем в момент отхода от наркоза. Рыдал от облегчения. Мне доводилось слышать о киллере от оборотней тысячу раз и по-всякому, многословно, ярко и красочно: его обожали, ненавидели, боялись и хотели видеть покойником, и иногда всё это творилось в чужой душе одновременно. Я видел, как относились к нему в дьявольском особняке, я кое-что понял о мастере Тэйте, неуловимом Сент-Мэвори и даже о собственном замкнутом брателле. Но впервые кто-то так чётко подвёл черту и так жирно поставил точку. Действительно, хотеть Демона — банально тяжело. Энергозатратно. Расшевеливать бурю, вкладываться в неё с упорством железного идиота, не получая ничего, кроме растущего риска быть убитым молнией. Я не единожды спросил себя, точно ли я влюблён, и если да — не болезнь ли это? Состояние вредоносное и сулящее неизвестно что помимо уродливых рубцов на сердце и сожалений о собственной глупости и слепоте. Можно ли считать, что я наконец-то прозреваю? Ну и что я тогда вижу? Если не готов передумать и отказаться. Я попросил у стюардессы одеяло и четвёртую подушку. Я подумаю об этом утром, когда проснусь. Надеюсь, что проснусь. Не свихнувшимся.

* * *

Обратный отсчёт пошел, когда я покинул вотчину Люцифера ни с кем не попрощавшись. Демон-плут выполнил свою часть уговора на совесть: никаких дополнительных неудобных условий вроде нечаянных комбинаций слов, развеивающих колдовство, или запрета смотреть в зеркало с риском отразиться в настоящем облике… или не отразиться вовсе. Земной, пыльный и залитый солнцем город казался душным, кожа замечательно загрязнялась автомобильными выхлопами и потела, я скоро должен был проголодаться, то есть узнать это по-настоящему — по спазмам в желудке, повышенному слюноотделению и по аппетитным картинкам, подсовываемым из подсознания. Что до выбора простой и ничем не выделяющейся внешности… «В моей власти замаскировать тебя так, чтоб родной брат не признал. Запечатать твою ауру, скрыв следы присутствия Тьмы, сделать ординарным, неопасным и уязвимым к тем же факторам влияния, что и все люди. Соответственно, это отразится на твоей внешности — ты растворишься в толпе, тебя невозможно будет вспомнить через пять минут после случайного разговора. И я спрашиваю только раз: тебе точно нужна эта серость и безликость? Ты настолько хочешь стать не собой?» Во-первых, меня снедало искушение прикинуться музыкантом — тем хвалёным гитаристом группы DSI, который нравился Ману абсолютно незаслуженно, так как не выделялся ни мастерством игры, ни дьявольской харизмой, а только длинным итальянским носом. Я отбросил эту затею как заведомо провальную, зная, что не вживусь в роль Фабрицио достаточно, чтобы убедить его старых друзей и по совместительству коллег по цеху. Виктор Лав пусть и не сможет объявить меня самозванцем из-за фантастичности подмены, но точно заподозрит неладное. К тому же цыплёнку стало известно о существовании многокрылого предателя, прецедент имитации чужого облика создан: он будет вдвое внимательнее обычного. Во-вторых, был соблазн обернуться обычным таксистом, почтальоном или доставщиком пиццы — человеком, которого не замечает решительно никто. Для шпионажа работник низшего звена годился более чем, но не годился для конструктивного диалога и возникновения естественного интереса со стороны Ману. И я выбрал в-третьих: стал соискателем на вакантное место новичка и свежачка для разогрева, на которое метил Ману, его прямым конкурентом. Помнится, Мэйв хотел, чтобы я вошел в состав Ice Devil, но не уточнил, на каком музыкальном инструменте мне в таком случае пришлось бы играть. Он не додумался сам, но вариантов не так уж и много. «Чтобы цыплёночек не убил меня, я не должен полностью совпадать с ним по профилю игры. Если для него важнее электрогитара и соло, я отойду в ритм-секцию с басом. Только не заменяй мной существующего соискателя, Ашшур». «Как тебе угодно, господин. Я создам абсолютно нового человека с оригинальной биографией и средним музыкальным опытом. Ты будешь знать, то есть помнить информацию о себе в пределах разумного, но не досконально, так как люди не обладают феноменальной памятью. Поэтому не тревожься, если не найдешься мгновенно с ответом на какой-нибудь каверзный вопрос». «Что станется со мной, с этим телом и личностью спустя двадцать четыре часа?» «Это решать тебе, господин. Время искусственно, моё скромное могущество призываемого слуги ограничено им, но твоё — нисколько». Граница между естественным и синтетическим ходом вещей очень условна и размыта. Действия делятся на обратимые и необратимые, на уникальные и повторяющиеся. Применённый ко мне эффект изменения внешности и сущности может быть продлён — но за определённую плату. К сожалению, чем дольше я буду оставаться смертным, тем выше риск не вернуться в шкуру бога-демона и титана, отталкивая от себя Талисман, который я будто бы родился хранить — по свидетельствам древнего болтливого булыжника² и ещё более древнего, но чуть менее разговорчивого ящера³. И пусть авторитетность обоих сомнению не подлежит, однако мой возлюбленный отец-интриган никогда не подтверждал, что это на сто процентов истина. Какие-то злые, тонкие и коварные нюансы присутствуют в договоре, заключённом между живыми мирами и Внемировой Тьмой, нюансы, прописанные мелким шрифтом. Талисман не мог быть разбит на четыре части без причины. Подвергнут ли я очередному испытанию? Ничего не узнаю наверняка, пока предатель не соизволит отвлечься от поиска плотских удовольствий — или пока не насытит свой безумный сладострастный ум мной, чтобы затем заговорить о деле. Цена знания, выставленная им, в общем-то, невысока. Но Матушка мешает мне слиться с ним в телесной ловушке переплетения и вздохов, Её чернеющие уста молчат и не объясняют вслух, зато пишут знаками на песке, выводя упрямо одно и то же: “Wrong time, wrong place”. И вновь тут фигурирует время. Можно ли назвать его разумной мерой распределения выполняемых действий и приложенных усилий? Самое грустное и забавное — это спрятаться от духоты Парижа в высокую коробку из стекла и бетона и размышлять о высоких материях, сидя в претенциозном фойе Studios 7ème Ciel⁴ в ожидании, когда парочка итальяшек позовёт меня на бесполезное прослушивание. А всё, что меня по-настоящему интересует в этой вшивой дыре, приближается сюда на своих длинных цыплячьих ножках слишком медленно и неуверенно. Мёртвые боги, как же ему страшно. Неидеальная подростковая кожа вспотела, висящий за спиной кофр оттягивал плечи, они ныли, а ещё на нем появились странные точечные раны, словно его кололи полуметровым шилом. Я солгу, если скажу, что его болезненное состояние вызвало не свойственную мне бурю чувств. Но когда он вошёл наконец в фойе, на секунду я забыл, что на сегодня мы соперники, что я не я и сменил форму ELSSAD на рваные джинсы и модный полосатый жилет, наброшенный прямо на голое тело. Поделенное на равные отрезки, время — музыкальный автомат с единственной мелодией, монотонно отсчитывающий, сколько осталось жить звёздам, лунам и планетам с гроздьями населяющих их букашек. В космических масштабах я забыл о своей миссии на ничтожно малый срок. То есть с точки зрения вечности бессмертия Талисмана я никогда не совершал ошибок. Но всё же я облажался, облажался по-крупному. Секунды хватило, чтобы я рванул к цыплёнку с немым вопросом в густо подведённых глазах, а он — испуганно отшатнулся и покраснел. Моё могущественное естество слабело, сдаваясь в плен человеческой природы, последнее, что я успел ясно прочесть в его мыслях: «Мама дорогая, этот дрянной лягушатник собрался меня убить!» Далее всё смешалось и поблёкло, книга его разума закрылась на ключ. Как и все прочие книги знаний. Свершилось, я обыкновенный мешок с дерьмом. Ну, ура. И Тьма от меня отступила. Но хорошо ли это? Не уверен, что сделка с Ашшуром была хорошей идеей. Ни в чем уже не уверен. Что, по сути, осталось от меня? — Ты в порядке? — произнес я грубым и не слишком приятным голосом, на добрую октаву ниже моего родного. Французский прононс дал сильный акцент даже в такой простой и распространенной фразе. — Я вас где-то видел, — ответил Ману не сразу, заикнувшись на «где-то». — Извините… Он сел на стул напротив, пристроив огромный кофр на тощие коленки. Сидел, глаз с меня не сводил. Губы его шевелились, я смутно угадывал, что он хочет мне много чего сказать, но трусит. Да и невежливо это. Мы сидели дальше, полчаса наедине, потому что тут не было обычной приёмной и администратора, но я не скучал в молчании — разбирался с новыми органами чувств. Перво-наперво в голову садануло эрекцией, тело было достаточно молодое и горячее, и мне пришлось поднапрячься, чтобы унять нелепое возбуждение. В процессе я изучил тонкости сердцебиения, восприятие запахов и предельную нагрузку на мышцы. Ашшур наколдовал мне довольно спортивное тело среднего роста, не требовавшее постоянных тренировок и не слишком жадное в еде. С внешностью тоже не перемудрил: волосы маслянисто-чёрные и кудрявые, типично французские, глаза карие, а нос… видимо, чтоб поспорил с итальянскими и выиграл. Главное, в чём он постарался — вложить в меня животную энергетику, с которой я до сего момента был совершенно незнаком. Я обнаружил, что могу развалиться на стуле в довольно непристойной позе, расставив ноги, и не выглядеть при этом дурно и безвкусно. Я спросил себя, должен ли я испытать страх, представив, что никогда не вернусь в прежнюю оболочку, к прежней силе. Как будет выглядеть моя жизнь без прежних целей и привычек, в новом характере и чуждой обстановке? Захочу ли я остаться среди людей или ещё до полуночи перережу себе глотку куском битого стекла? Заметил, что Ману боится, и этот страх, любой страх — как будто самое частое и самое привычное состояние для смертных. Тревога и беспокойство, вечное напряжение. Хотел бы я так весь отпущенный мне жалкий срок? О нет. Я бы нашел покой. Устроил бы его себе насильно, даже попаданием в тюрьму за криминал, например. Заточение в железной клети — смехотворное наказание, вообще не наказание по сравнению с прижизненной темницей разума. Хотя… им ведь не с чем сравнить? А чем они занимаются, когда не ищут смысл? Ищут, чем расслабиться и чем отвлечься. Расслабившись и несколько раз напомнив себе, что умею сносно играть на бас-гитаре, я отвлёкся от старого «я» и прислушался к внутреннему человеческому голосу — в меру развязному, самоуверенному и очень далёкому от философской проблемы экзистенции. — Что делаешь вечером? — услышал я диковинные слова из своего рта. — А? — Мануэль вздрогнул, как от сна разбуженный. — Куда после прослушивания пойдешь, спрашиваю. Ты по виду не местный. — Я надеюсь, что меня примут и я останусь с группой. Спасибо за предложение. — Они могут взять меня, а не тебя. Победитель угощает проигравшего выпивкой. — Я не пью, — он сказал это очень быстро и нервно. Значит, пьёт? — Давай, не ломайся. Я же нравлюсь тебе? — А если они предпочтут меня, ты отстанешь? — перебил Ману несколько агрессивно. Я приказал тупому телу сбавить обороты. — Ну ты полегче, я просто предложил. Не хочешь, не надо. Он дикий зверь настороженный. Восхищает меня. Но замолкать нельзя. И выйти из роли навязчивого приставалы я тоже не могу — я сейчас обычный. Лучше взбесить его, чем не вызвать ровно никаких чувств. — У тебя есть кто-то? — Не ваше дело. — Меня Реджинальд зовут. — Мне всё равно, извините. — Ты ведь знаешь, что гулять по городу в одиночестве небезопасно? Особенно ночью. — Идите нахер, мистер, — выдал Мануэль тихим твёрдым голосом и вскочил, с силой перебрасывая гитару через плечо. Ушиб себе лопатку, но не ойкнул. Потоптался на месте, поворачиваясь из стороны в сторону и, видимо, вспоминая, куда собирался идти, сориентировался и потом самовольно без стука вломился в ту дверь, которая для нас обоих не открывалась уже битый час. Я откинулся на стуле и смеялся. Смех был некрасивый на мой изысканный вкус, но очень человеческий, вызывал облегчение и ещё какое-то смешанное чувство досады и неудовлетворённости. Цыплёнок любит меня, но любит классическую разрушительную версию меня-мертвяка. У прочих версий нет шансов. И всё-таки — как много в этой чернявой, смугловатой и довольно-таки волосатой оболочке именно меня? Существую ли я вовне командования «дикими кошками», вовне мрака, вовне пророчества? Можно ли полюбить меня, если будет что разглядеть под сотней слоев шелухи? Я не настолько поглупел, чтобы влюблять цыплёнка сейчас в эту сомнительную французскую пародию на ловеласа, но Ашшур обещал, что мы переспим. Мне нужен этот секс с Ману, иначе я не пойму, чего от секса хочет он. Чего хотят все. У нас осталось девятнадцать часов. Начинаю ненавидеть время.