Печенье тёмной стороны

—— Часть 3 — Вероотступничество ——

Воришкой-хулиганом Залез я в эту крепость. Хотел набить карманы, Проверив свою смелость. В хоромах ни пылинки И ни души злонравной. И падают снежинки Прям с потолка престранно. Коринфские колонны, Шелка, хрусталь и злато. Обед на две персоны, Но выбор небогатый: Сырая мертвечина, Да кровь разлита в кубки. Какая чертовщина… От рук и ног обрубки! Я от испуга помер. А, нет — оцепенел лишь. Раздался голос скромный: «Ты веришь в то, что видишь?» Все жалобы забыты На волосок от смерти: Приют, нужда, бронхиты… Но вышли ко мне — дети! Два ангела красивых, Не монстры-людоеды. «Ты глуп, ведь внешность лжива, И быть тебе обедом». Ножами пригвождённый, Украсил стол внезапно И пялился влюбленно В два алых рта развратных. Мне хочется… чего-то. Я под гипнозом, брежу. Похож на идиота, Стону, а меня режут. … … Истерзали нежно тело На изнанке кожи. Меня съели? Отымели? Что-то третье? Боже… С потолка летят снежинки, Скатерть в тёмных пятнах. В моем теле ни кровинки. Я иду обратно.

— Что ты пишешь? — Вик скосил взгляд в мой блокнот. — Ничего, — я скорее машинально, чем осознанно перевернул страницу на чистый разворот. Привык всё прятать. Привык не доверять. — Так… новые песенные наброски. Я сочиняю их постоянно. Это немного помогает. Справиться. — Справиться с чем? — С дисграфией, — Фабрис пришел на помощь. Ляпнул наобум, но какой же он хороший. Я отдал ему блокнот и влез глубже в сидение, борясь с закладыванием ушей. Самолёт садится. А моя судьба ко мне приближается. Страшно. Ссыкотно. Бронированное стекло, за которым я прятался в Бойсе, а затем в Париже, трещало, угрожая похоронить меня под обломками. Отдалённый шум и дыхание очень большого города надавили, заставляя разувериться в очередной раз в выбранной по жизни стезе. Все эти люди, их так много, а я маленький, тупой и бестолковый, и никому я не нужен, я не справлюсь, уверенные в себе музыканты, именитые группы, чужие нахальные фанаты, слэм, суматоха, счастливая истерика в партере, хаос на бэкстейдж, а я во всём этом дерьме сдохну от панической атаки. Не выдержу. — У тебя коленки ходуном ходят, Ману, — шепнул Фабрис, наклоняясь к самому моему лицу. — Ну так уйми их, — я резко, даже слишком резко потянул его нервные итальянские руки на себя. — Сожми крепко. Или оплеуху влепи. Или соври что-нибудь бодрящее. Делай что хочешь. Только успокой. — Рэ Вильнёв был мотыльком, что подлетел к твоему огню вплотную и сжёг себе крылья. Он сгорел дотла. Тебе нечего бояться. Ты — чистое необузданное пламя. Я видел, как ты создал шедевр из ничего. Только что. — Знаешь, это мой брат, а вовсе не я… — и я запнулся в озарении, — владеет. Пирокинезом… Мы дети одного отца. Я зря полжизни считал себя недостойным и отстойным? Но пламя брателлы вырывается из кончиков его пальцев, изнуряющее и опустошительное, он забил на него болт и пользует ботанские штучки, то бишь свои мозги. А у меня… Мэйв сказал, что у меня огромное сердце. Правда, пылать буквально оно вряд ли станет, бред. Ну, а если станет? Если этим пламенем мокрушника можно избить, подчинить, регулярно подзатыльники выписывать? И что если он его не потушит, сколько бы полярного льда на мою голову ни вывалил. Ну да, да! Он же будет целиться в голову! То есть опять не буквально, но… Все киллеры и снайперы так делают, правила и железная логика. Башка неуязвима: я достаточно тупой, школу бросил, и уж точно ни разу не гений, это моё спасение. Он думает, что я мелкий прилипала, не способный любить, и всё. Да пошел он нахер. За своей любилкой пусть смотрит. — У тебя как будто душа опять появилась, в глазах квартиранты свет повключали. Ты принял колёса какие-то? — Дарин неподражаем. Злиться не могу, улыбаюсь и киваю. — Слушай, не говори ни с кем, крошка-новичок, — опять вмешался Фабрис. — Под отелем будет навалом охраны, о времени нашего прибытия специально не объявлено, фантики скорее всего дежурить не будут — ну, кроме помоечных группиз, но эти больны неизлечимо. В сопровождении охраны мы прибудем из отеля в клуб, не лимузин, но тачка будет крутая. — А почему не автобус? В туры обычно ездят на автобусах. — Это кому технической начинки надо немерено, — ответил Виктор. — Аппаратуру через Атлантику таскать глупо, учитывая, что у нас нет какого-то специального шоу. Ребята из BM одолжат нам всю громоздкую технику, я договорился. На саундчек отведено завтра время до полудня. А Эмили потусит с нами вечер и ночь. — Разве нам не нужно выспаться? — Чувак, тебе сколько лет? — заржал Дарин. — Зависай, отрывайся, бери от жизни всё, а то как придурок шестидесятилетний рассуждаешь, с расстройством желудка и геморроем. Хочешь, реально колес каких-нибудь отсыплю? На любой вкус есть, разноцветные. — Тише ты, — шикнул Виктор. — Нет у тебя ничего, Йевонде, не куплено. А что было куплено дома — то съедено или смыто в унитаз. Мы всё ещё в воздушной посудине, не прошли пограничный контроль и зверства с багажом, ты должен быть чист и невинен, как слеза младенца. И не высовывайся в аэропорте, не позорь меня. Ману? — Ману, — голос срывался, но я приложил все усилия, чтоб казаться каменным. — Это Нью-Йорк. Город городов. Яблоко Эдема или яблоко Содома, это уж как подфартит. Не разделяйся с группой, не западай на красиво разодетых девочек и не привлеки внимание какого-нибудь нового Рэ Вильнёва. Извини. Сказать это было необходимо. Апартаменты у нас дюплекс, спишь с Фаби, половину нашего отеля занимают тоже музыканты, но намного менее чистоплотные, чем мы. Будет травка, другое курево, другое ядерное кружево и приглашения куда-то сходить без нас с заманчивыми бесплатными пропусками и флаерами. Не ведись. — Я же буду спать с Фаби, на кой хрен мне какие-то приглашения по злачным местам? Теперь заржали все трое. Но у Виктора залегли морщинки обеспокоенности вокруг глаз. — Последнее искушение — это Эмили, — продолжил он инструктаж. — Ты ей понравишься, Ману, тут к гадалке не ходи. Не дай себя обмануть и окрутить. Молодые американки — те еще штучки. Готичная американская лолита — холёная умная су… штучка втройне. Без обид, мы её любим, конфликта не ищем, но всегда к нему готовы. А, да, вокалистка BM тоже ничего, но старше и сильно проигрывает на фоне Эмили, так что опасности не представляет. Пьяных мужиков мы берём на себя. Просто держи рот на замке, особенно не пой в караоке. Не слушай дурака Йевонде и не расслабляйся. — Нигде не расслабляйся, ну, кроме постели со мной, — дополнил Фабрис, отсмеявшись. Достал с верхней полки мой рюкзак, сунул туда блокнот, передал мне, помог надеть. Вручил свою руку, опять будет папочкой. Что ж, я не готов, но разве можно приготовиться к панике? Самолёт, минут десять катившийся по посадочной полосе и рулёжным дорожкам, наконец остановился.

* * *

— У меня гражданский вызов. Примешь? — Кто-то выиграл в лотерею. Да. Раз в месяц я отправляюсь на материк в маске народного мстителя, караю несчастных уродцев, которым не повезло в жизни и они заделались плохишами. А иногда натыкаюсь на больных извращенцев, которых нужно укоротить на целую голову, чтоб они ею не думали о маленьких детишках — или на длину члена, чтоб они опять-таки не думали им о тех, кто не в состоянии дать отпор. Список девиаций в целом скуден, большинство вещей, возбуждающих род человеческий, хоть и мерзковато пахнут, но не уголовно наказуемы. Всего раз мне попался любитель гуро, сношавший отдельные матки и влагалища голыми и мокрыми от крови, то есть свежевырезанными из тел жертв. Я тогда подивился его умелости и навёл справки, не хирург ли он случайно. Почти — оказался мясником. Для суда и тюрьмы я оставляю обычно только безобидных воров и домушников, но тот редкий поехавший экземпляр захотелось как-то сохранить для потомков в назидание и устрашение — и я отправил голову ублюдка в герметичном контейнере прямиком на лабораторный стол мастеру. Кто-то скажет, что коллекционировать ДНК отбросов — очередная моя блажь и я пресытившийся дьявол в самом плохом смысле этого слова: не ровён час, его клонируют и отпустят обратно в город с мясницкими инструментами развлекаться. Но мы договорились с Хэллом сохранять разрозненные закодированные фрагменты ДНК, обратно Шалтая-Болтая не собрать. Его файлы, если однажды кто-то захочет раскодировать, сгодятся для мутации и генной пересадки разве что в помидоры или в баклажаны. Мы изучаем встречающиеся угрозы для пополнения банка данных, но не пытаемся превратить их в оружие, наступая на грабли подобно многим учёным идиотам до нас. Я прибыл на место, как обычно, следуя чистым координатам широты и долготы, почуял неладное и сверился с картой: окраина города Виктория, Британская Колумбия. — Дорогой, что за фокусы? Я в Канаде вне закона. — А то я не знаю, — донёсся из сотового довольный голос Энджи. — Но тебе всегда было, есть и будет наплевать. Ты — закон. Иди верши правосудие на свой вкус и цвет. — Почему? Кто вытянул выигрышный билет? — Шелборн-стрит, дом 4298. И почему я должен лишать тебя сюрприза? Иди и насладись. Шагай, шагай, бодренько. Жилище типичное для представителя нижней прослойки среднего класса: коттедж на два этажа под двускатной крышей, серебристый Шевроле универсал на парковке, квадрат газона для барбекю, над гаражными воротами прибита красная баскетбольная корзина. По тротуару мимо коттеджа продефилировала пожилая семейная парочка с золотистым ретривером на длинном поводке. Обсосали меня взглядами до сахарных косточек — во главе с собакой. И всё. На лужайке за домом и перед домом ни души, в окнах ни огонька, хотя дело к вечеру. Заборов и дополнительных калиток не имелось, я просто прошёл по нестриженой траве и толкнул дверь. Не заперто, без следов взлома. Холл загромождало старое механическое пианино, в кухне-столовой на стуле главы семьи восседал большой плюшевый зайка с синим носом, ванна-туалет неинтересно, чулан заперт, мебель веранды зачехлена на зиму. Вернулся в холл. Нашёл маленькую гостиную. Присмотрелся к фоторамкам на комодах и к картинкам на стенах. Нахмурился, прошёл наверх. Перерыл три спальни и ещё один санузел, нахмурился сильнее. Значит, подвал. Чёрт возьми, но и там никого. Нигде ни намёка на тепловые сигнатуры, я начинаю злиться. — Фу какой ты несобранный и невнимательный, — мелодично проворковал брат. — За домом есть надувной бассейн. Он перевёрнут, вода вся вытекла и впиталась в землю. Проверь, кого им там накрыли, неумело спрятав. Бассейн валялся на самой границе участка. Под ним — три тела ничком в грязи. Два рядом, одно сверху, уложены крест-накрест. Волосы и лица так извазюканы, что я подтащил всех троих к дому и тщательно окатил из садового шланга. Отмылись с четвертой попытки. Мальчики, подростки, лет четырнадцати-пятнадцати, довольно красивые. Двое — близнецы, с синюшными следами на шеях от длительного удушения. А третий… — Где родители? — Уехали вчера в Ванкувер на свадьбу близких друзей, вернутся в понедельник. Их родные сыновья — та двойня. Присматривать за ребятней оставили убийцу. А третий пришёл на свою беду к ним в гости. Преступника ты без проблем найдёшь. Но главное не это ведь, правда? Я зашвырнул телефон в болотистое месиво под ногами. Снова и снова безнадёжно разглядывал близнецов. Одежда в полном беспорядке, но не порвана: пуговицы на месте, молнии не сломаны, штаны расстегнуты, но не спущены полностью, футболки и худи задраны, чтоб были видны соски, но без намека на попытку сорвать их с тел. Губы сильно искусаны, под ногтями кроме земли застряли частички чужой кожи, но синяков и царапин нет. Стройные шатены с остекленевшими голубыми глазами, девочки все небось кипятком ссали. Третий парнишка сильно отличался типажом, белобрысый и немного нескладный, в ботанских очках, сломанных на дужках и с размаху вбитых в хрящ переносицы, толстые линзы треснули, но не осыпались. С обезображенного лица мне долго пришлось отмывать кровь, вправлять вывих носа и реконструировать в воображении облик в целом. В отличие от близнецов, он был голым и сильно избитым. Его гениталии… долго искать не пришлось — лежали в Шевроле, в багажнике, в переносном холодильнике для пикников. Там же валялся острый садовый нож, которым срезают кору с деревьев — очевидно, первое же орудие, попавшееся палачу под руку. Он пригодился не только для кастрации несчастного — со спины, ягодиц и частично рук была содрана кожа. Её мне найти не удалось. Зато здорово разозлила последняя находка-улика. — Гитара?! Ты серьёзно, любимый? Зачем ты подстроил всё? — А что такое, любимый? — ровно тем же тоном переспросил Ангел, и я услышал, как он затягивается моими, сука, сигаретами, хотя курить ему нельзя! — Ты восстановил события на месте преступления? Неужто кровь в голову ударила и зрение застилает? Ну, давай я помогу. Братья любили этого соседского парня-гитариста. Его Ирвин зовут. Оба влюбились — они же близнецы. Но тот, который Аарон, положил глаз первым и встречался открыто. А тот, который Мозес, опоздал и молча хотел того же самого, не решаясь признаться. Сегодня, пользуясь тем, что все взрослые удачно свалили, Мозес отправил брата за пивом и воздушной кукурузой и попытался соблазнить блондинчика Ирвина. Тот не сопротивлялся, думая, что это игра и Мозес прикалывается. Когда Аарон вернулся с пивком, он всё понял. И не препятствовал. Знаешь, им крыши снесло от переизбытка гормонов и невероятной пикантности ситуации. Вместо ссоры, заправившись алкоголем, они начали ласкать друг друга втроём. Но они так увлеклись, полупьяные и раскрепощённые, что забыли — после бейсбольного матча, по уговору с заботливыми предками, к ним наведается отец Ирвина и позаботится, чтоб они учили уроки, а не устроили на уик-энд вечеринку со знакомыми малолетними шалавами. Он и предположить не мог, что предпочёл бы видеть их в компании голых шалав, а не в компании друг друга. Он так рассвирепел, что не сможет рассказать, чем он занимался последние три с половиной часа. Детям его соседей досталось по минимуму, хотя шейные позвонки не сломались и задыхались они, повешенные, медленно. Подонок стоял и любовался этим, ничего не делая, не добивая, но и не вынимая из петли. Покончив с ними, своего отпрыска он наказывал очень, очень изощрённо: истязал тихонечко, без ругани, не орал, чтоб пол-улицы не сбежалось, а ожесточённо шептал, что вырвет и вырежет из Ирвина всю дурь. Ты ведь найдешь детоубийцу по кровавому следу в два счёта, правда? Алло, Ди, ты меня слушаешь?.. Мобильник пищал и возмущался дальше, не знаю о чём. Я был занят — стоял в тринадцати концентрических кругах из лохмотьев восставшей Тьмы. По центру лежали мальчики. Я говорил яростно и неразборчиво, глотая слова вместо воздуха, а Мать слушала и не перебивала. Когда я закончил говорить, то устал так, что колени подогнулись, и я упал. Зато у меня в распоряжении было уже не три трупа, а три с переменным успехом дышащих тела для срочной реанимации. Я вызвал медиков, нескладного маленького блондина, не дожидаясь носилок, сам перенёс и переложил в карету «неотложки». У него по-прежнему, даже после воскрешения, отсутствовали гениталии, но я не мог выносить их вида и тем более не мог притронуться к ним, к отрезанным, и положил между ног паренька его гитару. Месть, возмездие, наказание — всё в мозгу горело и переливалось огнями наивысшей меры. Но я и пальцем не трону этот злобный кусок дерьма, слишком просто, слишком легко он отделается, он не раскается, он не поймёт, за что я его распинаю или растягиваю на прокрустовом ложе. И поступить с ним, как с Ирвином, я тоже не могу. Око за око, а зуб за зуб — принцип отмщения Господень, а мы от него отреклись, мы горделивые повстанцы, мы… — Энджи? — О, да, лёд взлетел и воспламенился, раз зовёшь по имени. Какой жутенький аттракцион мне приготовить? Монстр ты мой разгорячённый. — Кинотеатр в голове. Лента на тридцать лет вперёд. Он будет ею одержим, бесконечно прокручиваемой в голове, его запрут в психушке за формальное безумие, хотя фактически он не свихнется. Пусть каждый день смотрит от зари до зари. Ослепнет, не ослепнет, а под закрытыми веками останется это драматическое действо: его сын-гомосексуал, что год за годом живёт своей жизнью с двумя парнями. А по ночам ублюдок пусть видит то, что фильм ему не показывает днём. В таких деталях, что невооруженным оком обычно не поймать. Пусть наблюдает минеты и соитие из ракурса внутри тела своего сына, пусть не пропустит ни единой фрикции… словно члены по очереди тыкаются прямиком в его целые или выколотые глазницы. — Ты восхитительный, Ди. И что тебя побудило фантазировать? Я прирос к бетону перед гаражом, к открытому багажнику. Органы бережно унесены медиками в контейнерах с сухим льдом, но зачем гнаться за физикой реальности, если это движущимися пятнами на моей сетчатке застряло, маячит. Аккуратный розоватый пенис, сильно покромсанный и чёрный от крови у основания, два совсем маленьких яичка с пушком на мошонке, полураздавленные, всё непримечательное, немного детское по размерам и… проклятье, проклятье, проклятье! Голос в телефоне продолжал меня вкрадчиво пытать. Мягкий, сладкий, участливый голос. — У него такие же, не правда ли? Бугорки вен, продольная бороздка на головке. И волоски того же цвета, бледно-жёлтые. И ты словно пережил его кастрацию. По своей вине. И его словно искалечил отец. Или мать. Или ты? Или не важно? Кто-то мучает его, потому что боится полюбить. Не способен полюбить нормально, как человек, не как инкуб и орудие извращённого бога. У него нет выбора с близнецами, тут без совпадений. Он робко признался. И тут же получил по яйцам. Тебе больно? Больно? Обязательно перезвони мне, сволочь, и скажи, когда тебе, во имя дьявола, станет наконец дико, раздирающе, невыносимо больно! Ангел не бросил на этом трубку, но это было хуже, чем если бы бросил — он в неё рыдал. Мне незачем перезванивать, мне нечего говорить. Боль пришла, она тут. И всегда, если к нам приходит боль — она приходит к нему одному, к Ангелу. А я убийца боли, её главный враг, бессменный пожиратель. Это мой закон. Разве можно его нарушить? В ответ, сочиненный будто назло и вопреки природе Тьмы, а может, по её наущению, попустительству и забавы ради… в моём паху, крайне неприятно отреагировавшем на истязания, реконструированные по ходу расследования — родилось сомнение. И поползло вверх. К месту, где, по идее, у меня должно биться сердце.