Печенье тёмной стороны

—— Часть 3 — Вероотступничество ——

Пуп планеты, названный когда-то Новым Амстердамом, мало впечатлил: встретил однообразно серым пейзажем высоток (это на подлёте) и проливным дождём (а это уже выгружаясь уставшим багажом по телескопическому трапу). Аэропорт давил, глазеть по сторонам не хотелось, нескончаемые потоки людей наводили на разные экстремальные и бессовестные мысли. Например, что если половина этих двуногих пропадёт, никто и не заметит, ведь их несколько миллиардов, а нас, оборотней, всего лишь три с половиной тысячи осталось. Ровно никакого любопытства или восторга я не проявил и тогда, когда мы погрузились в три такси, два легковых и фургончик — техники и багаж поехали отдельно. Виктор сел впереди рядом с водителем-индусом и погрузился с ним в увлекательный разговор. О чём конкретно, я не слушал, да и прозрачная перегородка мешала. Дарин, выбравший на заднем сиденье самое неудобное место по центру, ловко и непринуждённо прижался ко мне, бедром и плечом, чем привёл оставшегося не при делах Фабриса в натуральное замешательство. — Ты по шее давно не получал, Йевонде? — спросил гитарист, когда Дарин ещё руки на меня пристроил. — Ну подожди, вот мы доедем… — Всё нормально, — я подался вперёд, позволив Дарину чуть повернуть меня и обнять спину. — Я замёрз, и волосы намокли. — А поскольку Фабрис продолжал возмущённо пыхтеть, пришлось добавить: — Я ему доверяю. Собственно, я доверяю каждому из вас троих. Не ревнуй, носатый, ага? Фабрис поворчал в мутное окно. Ливень усиливался, трасса и проносящиеся мимо авто казались набором размазанных пятен в шлейфе белых и красных огней. У водителя играла дурацкая ориентальная музыка, но не очень громко — тут перегородка скорее плюс. — Нам далеко ехать, гостиница чёрт-те где, — по тону было ясно, что Дарин предлагает дальше ехать с комфортом, полулежа на его груди. Я не отказался и прикорнул. Заодно поржал с обделённой гримасы Фаби. — Расскажи о себе что-нибудь, мы ничего не знаем. Где ты живёшь, например? — В Гонолулу. Только не надо про рай для серфингистов, умоляю. Я даже на доске ни разу не стоял, а в океане купался от силы раз. Но не подумайте чего… просто я там недавно, — я напрягся, соображая. Врать до смерти не хотелось, а бесконечно помалкивать о настоящей родине уже подташнивало. Или это меня в авто укачало? Между тем мой невидимый демон-хранитель подкинул в голову идею-выручалочку. — Слушайте, вы мне сильно нравитесь, но я не могу сказать, откуда я по-настоящему родом. Это… это из-за программы по защите свидетелей. Мать вызовут давать показания по одному серьёзному делу, и до начала суда её переселили. Меня с братом, соответственно, тоже. Поэтому мы так далеко от материка. Причём нас отослали и от мамки, разделили, чтоб мы точно находились в безопасности, это было её особое пожелание. — Так где же ты живешь, таинственный бамбино? — Дарин с неожиданной мягкостью поцеловал меня в шевелюру, но сразу смекнул, что это было слишком, и дурашливо оперся подбородком на мою макушку. — У отца… моей девушки, — сказал и оробел, представив, как это звучит со стороны. И поспешил разбавить правду всякой человеческой несусветицей: — У него грех не пожить! Он богатый старый хрен, если вы понимаете, о чём я. Огромный дом-поместье, парк, бассейн, скульптуры, картины, холопы… Вам это интересно? — Да! — Фабрис. Очнулся. — Я во дворцах никогда не жил. И теряюсь в догадках, как там не заблудиться, а ещё, знаешь, какие-то порядки соблюдать надо, наверное, заведённый регламент, этикет… — О да, этикет есть, — я встрепенулся. — Но только за столом, когда ужинаешь с хозяевами. В целом там очень круто и роскошно. Все спальни на последнем этаже, на четвёртом, там же гардеробные, для уюта и чтоб не мешал никто какой-то рабочей деятельностью. И если соседи занимаются сексом… ну вы представили, стены хорошие, и слышно что-либо, только если дверь за собой закрыть нормально забыли или даже иногда в спешке оставили нараспашку. От конфузов спасают горничные, им не привыкать. То есть мне не надо ничего делать с этим. Хотя уборку лучше самому, не хочу, чтоб в моих вещах копались. — А на первом этаже что? — Самая оживлённая часть дома: кухня, огромная столовая, часть библиотеки — книги можно найти на всех четырёх этажах, но основные читальные залы на втором — бильярдная и что-то типа домашнего казино-филиала. И, конечно, холл, переходящий в длинную гостиную. Он отличается от всяких приёмных покоев, которые мне довелось уже видеть, тем, что там мягкая мебель с белоснежной обивкой. И если ты пришёл грязный и вонючий, как-то не решаешься присесть: сначала почистишься, ботинки снимешь и в душ. А после душа внизу сидеть глупо, в другие комнаты отдыхать тянет. — Старик-папаша, я смотрю, довольно циничный и с юморком, — Фабрис заинтересованно перегнулся через Дарина ко мне. — Тиранит вас всех? — Ну… нет. Повар и остальная прислуга живут в прекрасных условиях, не хуже, чем в пятизвёздочном отеле, хотя изначально мне это представлялось тесными и тёмными каморками. Америка, равенство, — я улыбнулся, отлично понимая, что мессир папчик не за просто так разместил Жерара, Иэна и Сесиль как королей. Наверняка они несут пожизненную службу, и это не… работа, а настоящий долг. Как отдавать долг родине (фу, как пафосно звучит), только долг дьяволу. — Бальный зал ещё есть. Я не прикалываюсь. С зеркалами, канделябрами и оркестровой ямой. И отдельно комнаты для занятия творчеством, там рисовальные принадлежности, рояль, глина для лепки, булыжники какие-то, я не шарю, инструменты для резьбы по дереву и конструкторы. Насчёт музыки — ещё отдельно есть на втором этаже место, но там с современными наворотами, синтезаторы, электрическое пианино, драм-машины, я… то есть я всё это заказать хочу. Пока мне просто разрешили. А тот рояль — настоящий, старинный, восемнадцатого века. На втором этаже, в основном, рабочие кабинеты, компьютеры, домашняя серверная. Я спортзал забыл — он на первом. Господи, а ещё подвал есть, гигантский, два входа и один выход в гараж. Я не всё-всё обошёл, чтоб точно знать. Предназначение некоторых комнат определению толком не поддаётся. Про библиотеку я уже сказал. Ещё мне кажется, что за книжными полками есть тайная комната или много комнат с целыми потайными коридорами. Я не видел план здания, так что остается гадать. Это я не упомянул ещё о сквозной планировке кое-где — чтоб дойти до определённой комнаты, нужно пройти четыре или пять других. — Анфилада, — подсказал Дарин. — Да. Планировка левого и правого крыла не одинаковая, коридор один внутри между комнатами, а другой прилегает к окнам переднего фасада. Уверен, вам бы понравилось там просто бродить и изучать всё — как в музее, только ещё лучше — всякие мелкие штучки на столах, китайские вазы, наверняка древние и дорогие. Гостевых комнат полно, можно разместить целый батальон, они по назначению не чисто спальные, но многие диваны и кресла раскладываются. Меня пару раз тянуло прикорнуть, потому что на коже с тиснением, не скользкой, хорошо пахнущей… — вздохнул. Вот уж не ожидал, но домой потянуло. Не на Терру, не на Марс, не на войну — а в обитель Тьмы, пахнущую то кровью, то свежей французской выпечкой. — Я утомил вас россказнями. Да и сам засыпаю, если честно. — Не утомил. Но если выдохся — поспи сейчас, нам ведь еще полночи тусить, — Дарин придержал меня пониже задницы, помогая окончательно на него улечься и удобно сложить ноги. — Слышь, Виктор, наш Йевонде мамкой заделался. Соску парню предложи, а? — Фабрис изобразил явную непристойность ртом и пальцами, мне было насрать. По телу гуляло возбуждение, спать не хотелось — я так сказал просто, чтоб заткнуться и спокойно подумать. Правда, спокойно не получалось. Вспоминал Мэйва и мокрушника. Первого я видел полностью раздетым: красивый, спортивный, облиться слюнями, завалить и трахнуть, спору нет, но — слишком доступный. Второй ускользал не от одного лишь меня, дурачка малолетнего. И не одного меня он манил и доводил до помешательства раскрытыми воротами рубашек и пряжками расстёгнутого, болтающегося и кое-как держащегося ремня, блестящими ширинками, из которых вот ни разу ничего похабно не выпирало, и задницей, обтянутой форменными штанами, которую тоже не удавалось сожрать и облапать взглядом: слишком длинные волосы прикрывали её, нарушая обзор. Его похищающая воображение фигура была относительно чётко поймана только на фотографиях, плакатах или портретах, нарисованных его сестрой и висящих в особняке в тяжёлых рамах. А в жизни он словно находился в непрерывном движении, переливаясь, мерцая, неуловимо меняясь в очертаниях, даже когда застывал в одной позе, сидя на стуле или разлёгшись на постели, длинной сахарно-пудровой статуей. Если я ещё хотя бы раз повторю, как дико, беспощадно и беспардонно он прекрасен, то попрошу брателлу доставить мне авиапочтой пистолет и застрелюсь. Но этого мало. И не это — секрет его власти над всем и каждым. Можно любоваться чистой небесной красотой, не испытывая животного влечения, можно быть влюблённым в музыку, в работу, совсем другие цепочки процессов в мозгах. А к нему… это оно и есть! Грёбаное непрерывное сумасшедшее неутихаемое влечение! Похоть в квадрате, возведённая в похотливую степень, в грязи, в поту, в крови, в сперме, в синяках, мокрая от дождя и снега, валяющаяся на тротуаре, как мёртвая шлюха, на всеобщем обозрении, вызывающая стыд, «скорую», полицию, пожарных, толпу следователей и вагон трудных вопросов к самому себе. И это всё — только одно из чувств, приливающих кровью в пах, а их там ещё целая армия, разных, кидающих то в жар, то в тошноту, то в озноб. В моём не особо испорченном воображении разбежаться-то негде, но Демон и тут постарался… вложил. Воскресают картинки близости, которые он рисовал в своих фиолетовых глазах в нашу самую первую встречу на этаже серверной. И морга там не было. И трупного окоченения, и вечной мерзлоты — ничего такого гадкого и некрофильского в его фантазии и в помине не было, не заметил. А то, что всё-таки заметил — наглухо вышибло дух из глупого растревоженного тела, и землю — из-под ослабевших ног. Чёрт, я возбуждён не на шутку! Дарин может заметить и неправильно истолковать. — Какой план? — я повернулся боком, прикрываясь. Сильно же у меня встал, и непонятно, чем успокаиваться. — Ну, по приезду и заселению, чё как? Я не голодный, идём сразу тусить. Но предупреждаю, что не умею себя вести с людьми вашего… уровня, поэтому если не хотите, чтоб я ляпнул чего лишнего, тупого и позорного… — Расслабься, — отозвался Виктор, опустив перегородку. — Люди как люди. А кто зазвездился, нагрубит тебе или как-то заденет, особенно по пьяни — тому можешь в морду засветить. Чтоб звёздочки натурально из глаз посыпались. Мы встречаемся в клубе “Madame X”, постаравшись остаться неузнанными, заказ на вечер и ночь, программа в двух изолированных кабинках. Эмили встретит нас. — Программа? — Это бар, диско и стрип-клуб, — пояснил Фабрис. — Не знаю, как ты, а нам перед выступлением необходимо сбросить напряжение. Потому что мы тоже всего лишь люди. Фанатки зачастую вытворяют чересчур откровенные вещи, что до, что после, что во время концерта — предлагают себя, и перед ними трудно устоять, если не подготовиться. Далеко не всем им есть восемнадцать или хотя бы шестнадцать лет. Законы тут суровые, понимаешь? Да ты должен знать, ты сам американец. — А если мне двенадцать, то на сколько посадят? — не вслух, конечно, не вслух сказал и ткнулся в шершавую щёку Дарина. Ерунда, это не обо мне и не мои проблемы. Я оборотень, два года как созрел. Не бреюсь пока, но всё впереди. Неплохо вожу людей за нос. В тесной жёлтой коробке на колёсах разве что сидеть устал, начинается клаустрофобия. Когда мы уже доедем? — За перекрестком 5-й и 18-й улиц направо, оранжевая вывеска, — скомандовал Виктор водителю и спрятал дорожную карту в карман. — Остановите как можно ближе, прямо под ней, если высадка пассажиров разрешена. Парни, мы на месте. Как вовремя. Позволил Дарину себя вынести на руках и в шутку сказал, что теперь его черёд принимать со мной душ. Он поверил, ржака. Фаби ревниво помалкивал и помогал выгружать чемоданы, а Вик раздал дополнительные указания: — Ключи от комнат спрашивайте у ресепциониста от моего имени, мини-бар оплачен с повторным наполнением. Соседи у нас, как и обещано, ребята из The Birthday Massacre, Рэйнбоу и Чиби, не шумные, не обижайте их. Йевонде, на парковке отеля через час появится парень в кепке и свитшоте с принтом Че Гевары. Ты знаешь, что делать, приготовь деньги: банкомат, мне сказали, за углом. Ла Нотте, удостоверься, что мы обеспечены на завтра культурной программой, я просил итальяноговорящего гида, если выписали другого — пошли его на три буквы. Ведите себя хорошо, не ссорьтесь и не курите в номере травку. Йевонде, постарайся не разочаровать меня и не устроить кокаиновое кровотечение носом в самый неподходящий момент. Я уеду с техниками проверять сцену и акустику, увезу всю аппаратуру, кому-то оставить его гитару? Я поднял руку. А Виктор поднял бровь. — Точно? Зачем она тебе сегодня? Ладно, забирай. Gibson, правильно. После инспекции Ирвинг-Плаза займусь финансами и другими бумажками. Развлекитесь в “Madame X” пока без меня. Эмили передавайте привет и извинения. Если управлюсь до часу ночи — присоединюсь. Но я сам в это не верю. Ману, к тебе персонально приду пожелать доброй ночи, то есть утра, и удостоверюсь, что Ла Нотте не напоил тебя до бесчувствия. Вроде ничего не забыл. Чао. Он сел в фургон с техниками, другие такси давно разъехались. Когда ко мне вернулась способность связно мыслить и говорить, парни вовсю общались с мини-баром, Дарин быстро и небрежно раскидал грязные и чистые шмотки по шкафам и ходил по номеру в одних трусах, телик транслировал какую-то кулинарную ересь на полную громкость, а Фабрис сидел на полу под стенкой с ноутбуком, выстроив бутылки пива перед собой в шеренгу. — Вы соображаете вообще, какой Вик у вас офигенный? Понимаете, как вам повезло? — я был почти вне себя. — Вы цените то, что он делает? Эй, алло, народ! — я со злости треснул по телику пультом, не разбил, к счастью, зато это помогло ему выключиться. — Он всегда был таким, — ответил Дарин после довольно тягостной паузы и почесал себя за ухом бутылочным горлышком. — Он главный. И, по-моему, он прётся от избранной роли — лидера, который тащит на себе всё. Я никогда не посягал на его авторитет и не спорил с его решениями, в отличие, например, от Грэйса. Мне нравится… — он повёл голыми плечами, как бы извиняясь, — мне нравится не думать. Говорю только за себя. — Ну, а ты, Фабрис? — я напряжённо впился в него взглядом так, что он не смог долго прятаться за ноутбучным экраном. — Я новичок в группе. И полный профан в делах администрирования. Скажешь не сравнивать, потому что ты только вчера пришёл, но, бамбино, я не больше полугода как свой в доску. Я пришёл на гитаре играть, я музыкант, а не продюсер, сечёшь? Я не вижу ничего плохого в том, что собираюсь курнуть, напиться и трахнуть стриптизёршу. А завтра — отлично выступить, то есть сделать то, что Виктор поручил мне, когда принимал в DSI. Не думай, что я не благодарен ему. Но вещи, которыми он поразил тебя, вполне обыденны, он делает их изо дня в день. Наверное, ты впечатлился, найдя человека, который умеет что-то действительно хорошо и первоклассно, не пасует от монотонности и однообразия, несёт ответственность, а не роняет её, едва что-то пошло не по плану. К этому нужно стремиться каждому, кто хочет назвать себя профессионалом. — Ладно, — я насупился. — Тот человек на парковке — наркоторговец? — Продавец синтетической радости, — деликатно поправил Дарин. — Нашёл через знакомого, гарантировавшего, что товар чистый. Тебе не предлагаю, и ты тоже лучше не заикайся, а то Виктор с меня шкуру сдерёт и сошьёт пару итальянских сумочек. Как возьму всё необходимое — двинемся в клуб. Фаби, я полагаю, уже решил вопрос с гидом, и если ты принял душ — не куксись и сделай лёгкий мэйк. Хочешь, сам тебя накрашу? Он взял карандаш и жидкую подводку, а я сел неподвижно на его колени и отрешился. Раздумывал, какие яркие и одновременно безликие гостиницы, коттеджи и отельные номера, что я посещал. Крыша над головой есть, а дома — нет. Ни уюта, ни души, жилища людей будто в вечном изгнании, с ощущением, когда нет ничего своего. Какая-то мебель, лампочки и декоративная облицовка стен не делают дом домом. Я вспоминал наши хижины из глины и плетёных веток на старой родине, украдкой вздыхал. Невозможно иметь дом всюду, это глупо. И таскать дом с собой — ещё глупее, мы же не улитки. Но мне неприятно находиться тут. Наверное, в фургоне с Виктором и теми техниками-итальянцами, с которыми я даже не знаком и не перекинулся ни единым словом, мне было бы уютнее, чем в дюплекс-апартаменте с ровно отутюженными шторками и одинаково белым постельным бельём на трёх кроватях. — А если бы вы взяли не меня, где спал бы четвёртый участник группы? — вдруг осенило. — Что, тоже с Фабрисом? — Не-е, — Дарин заржал и убрал карандаш от моих век, чтоб не размазать и глаз не выколоть. — На верхнем ярусе диван есть, там бы положили. — И почему тогда? — Ты милаха, бамбино. Тебе никто не говорил? Можно не быть гомиком и тем более не быть педофилом, но откажется поспать рядом с тобой только непроходимый ханжа или незрячий. Да и то, слепым запах твой понравится. И, хочешь верь, хочешь нет, я знаю, сколько тебе лет на самом деле. Это ничего не меняет: маленьких растлевать нельзя, даже если сильно-сильно припёрло и чешется. И даже наш великий и непогрешимый Виктор представлял себя на месте Рэ Вильнёва, но крепче сцеплял зубы. Каждый из нас представлял одно и то же. И завидовал этому больному, покончившему с собой. Думаешь, почему мы молчим об инциденте? Мы отлично понимаем, что он чувствовал после… Я бы тоже не захотел жить, попробовав раз и зная, что повторить преступление не удастся. — Он не насиловал, — прошептал я, когда Дарин закончил красить левый глаз и перешёл к растушёвке. — У нас был договор. Я выполнил свою часть, он… свою. — Вы договаривались о его суициде? — Нет, тут он сымпровизировал. Соригинальничал, так сказать. И выпендрился. Психопат. Обещал отстать от меня и не ехать с вами в тур. Отстал… — Вы что, были знакомы до встречи в Studios 7ème Ciel? — Нет, — я непроизвольно дёрнулся, и Дарин оставил на виске тонкую чёрную полосу подводки. — Чёрт. Если бы я мог тебе объяснить. Но я даже себе не могу. — Как он развёл тебя на перепихон с первого взгляда? Ты похож на пай-мальчика. — Вот именно! Я не знаю как! В том-то и дело! Мудак как мудак, французский. Но сидело в его жопе шило мистическое и несуразное, не вязавшееся с обычной лягушатиной. Словно бес попутал меня. Я ужаснулся, мгновенно привязав к этой мысли мессира папчика, мокрушника, двойника Мэйва ака дракона и всю адскую шатию-братию. Под личиной Рэ Вильнёва мог скрываться кто угодно, необязательно свои: враг семьи, враг Демона, кто-то, хотевший крепко насолить. Персонально. Очень личная месть. — Плевать на наставления Виктора, — промолвил я непослушным языком и машинально протёр висок от лишней краски. — Можно я напьюсь? И таблеток у того дятла в кепке мне возьми. Любых, на твой вкус. Дарин? Хорошо? Пожалуйста. Я не шучу.

* * *

— Как ты мог, как?! Ты же свет, грёбаный, чистый и лучистый, ты моё персональное солнце, carbonis supernova, неужели какое-то зло опять влезло в тебя, прогрызло, отравило… — Успокойся, ты объелся таким количеством электричества, что треснешь и сам сойдёшь за сверхновую, — Ангел многозначительно усмехнулся, глядя на него снизу вверх, потом неспешно встал и отряхнулся от обломков мебели и кусков штукатурки. Разного другого мусора под ногами было с избытком: влетая, брат снёс полкомнаты и пропахал в паркетном полу, а также находящемся под ним каменном перекрытии дымящуюся борозду в три дюйма глубиной. — Ну неужели я заделался мудаком? Да как я могу? Никак, моя прелесть. Зато он… Из телепанели чудом уцелевшей от ударной волны стены выдвинулась круглая подставка, а на ней — возникло небольшое вращающееся трёхмерное изображение, фигурка в тёмном облачении с капюшоном. На груди у неё переливался ядовито-зелёный диск с какими-то письменами. Демон узнал его мгновенно, несмотря на накинутый капюшон, и возмущённо закатил глаза. — …может, — закончил он за Энджи. — И ты вызвал его, после всего, что он натворил. После того, как он пытался меня — и вообще-то тебя таким образом тоже! — убить. Что, неужели больше некого было, в аду кончились бесы?! — Ашшур не подчиняется старым правилам призыва, мог и не ответить мне, — невозмутимо сказал Ангел. — И он больше не заключает сделки, ему не нужно, неинтересно, давно надоело. Однако… тот, кто мог бы вылечить рану, нанесённую тобой, скрывается в нашем особняке и отказывается ему помогать. — И Ашшур вынужден был пойти на сделку, которую предлагал уже ты. И ты диктовал условия. И был прекрасным целительным добром. Седьмое солнце ада, даже плетя интриги, ты умудряешься оставаться девственно чистым! — Нет, я не исцелял его. Когда я сказал про особняк папы — я и имел в виду особняк папы. Я не твой антипод в плане обмена энергией, я отчасти твой брат и носитель твоей и нашей души, я не всегда способен возмещать ущерб, наносимый тобой. Но есть тот, кто может. Настоящая твоя противоположность. — Это сейчас не важно. Ашшур убил троих детей по твоему приказу. — Ашшур подбросил дров в ярость и в чуть более откровенные кровожадные мыслишки Джозефа Аккермана, отца Ирвина, помог избавиться от привычной обывательской трусости. И Ашшур же разжёг страсть в крови близнецов немного жарче обычного. Остальное люди делали сами. Они всегда делают это сами. Им нужно самую малость помочь, одинаково — избавляя от страха. И тогда, распоясанными, они претворяют свои мысли в реальность. — Ты уничтожил две семьи. — А ты возродил три души, забыв, что работаешь плохишом. И одного подонка посадят в тюремную психушку. Славный денёк выдался. Поужинаем? — Я не представлял, что могу на тебя злиться, Ангел! Что я умею! — А я вот не умею, — нежно ответил светлый киллер и повёл тёмного за кончики пальцев — прочь из разгромленной комнаты на втором этаже. Выйдя из коридора к широкой лестнице, он поднял трубку внутреннего телефона, распорядился скороговоркой: «Сесиль, вызови папиных разнорабочих, маляров, столяров и штукатуров. Твой младший хозяин слегка побушевал в левом крыле. Нет, без жертв. Конечно, он сожалеет», — и расплылся в улыбке сытого кота, когда брат опять закатил глаза. — Кстати, отмороженный мой, не сознаешься, зачем было изображать космический болид? Я и без спецэффектов чувствую, когда ты в ярости, спектакли — это же не по твоей части. «Ох, заткнись, ещё немного, и я решу, что тебя зачали не из света, а из чистого сарказма», — взгляда красноречивее местные потолки ещё не получали. Ангел понял, фыркнул и поцеловал его (на редкость инициативно — сам первый полез), чем мгновенно успокоил. — Ты их нашёл, специально искал, — сказал Демон чуть погодя, когда они уже присели вдвоем в пустой столовой. — Тех мальчишек и Ирвина… с гитарой. Это невероятное совпадение, это попросту невозможно. Как? Подтасовка реальности? Кто-то нарочно подселил их друг к другу, выращивал для меня ради одного-единственного дня этой трагедии? — В бесконечном числе комбинаций людских душ, тел, призваний и пристрастий нашлась такая сама, прикинь? Судьба очень иронична к тебе, дорогой. Не подтасовывал я ничего. И не разыскивал — только время бы зря потратил. Это всё Ашшур, он ас в своём деле. Не мне в сотый раз пересказывать, какой он подлый двуличный засранец, но бессмысленно было пользоваться услугами других призывных духов. Твой вавилонский чёрт — лучший. — Ладно. Мне одно неясно — почему тот, кто до сделки, судя по всему, наотрез отказался его лечить, передумает теперь? Сделка ведь с тобой, а не с таинственным лекарем. Что изменилось? Ангел с довольной ухмылкой щёлкнул пальцами и обмахнулся появившимся веером игральных карт. — Ты ничего не забыл? Я твой джокер. Моим расположением стремится заручиться каждый, у кого в голове хоть немного шевелятся мозги. Ашшур — свинья, и грязи у него за душой столько, что самосвалами вывозить. Милый лекарь в своё время сильно запачкался, ведь они были дружны. Любовники. Подельники. Боги, преступники и двойные агенты. — Стой. Стой… — Демон впился острыми ногтями себе в виски, резко вскинул голову. На напряжённой шее проступили вены, отчётливо голубые, такие яркие, что становилось не по себе. — Проклятье! Это был сговор! И ты не заметил! Это Дезерэтт, это он, Ашшур не более чем пешка, он дурак высокомерный, а серафим всё подстроил! — Между прочим, Ди, ты тоже дурак высокомерный. Вас, лопающихся от собственной заносчивости, довольно легко провести. Это не его личный план, это наш с шестикрылым тайный сговор, общее дело тебе во благо. И Хэлл немножко помог, — Ангел убрал карты, став прохладным и сосредоточенным. — Мы недавно подружились, но быстро стали не разлей вода, Дэз рассказал мне, какими влажными глазами ты смотришь на Ашшура, ты предсказуем в своих предпочтениях, ты даёшь слабину в одних и тех же местах, прекращай. Ты должен быть не только сильным и неуязвимым, твердолобый мой, ты должен научиться ловкости и изворотливости. Тьма — это прекрасно, но это далеко не всё. Ты слишком привык полагаться на вещь, которая тебе не совсем и принадлежит. Ты видел, чтоб я прибегал к помощи Света? Я формально приписан к нему, но я глубоко презираю его, я хочу что-то значить без него. Юлиус, когда ты называешь меня своей душой, ты прав, ты прав буквально. Но… что есть ты для меня? Кто ты? Зачем ты мне? Что нас связывает по-настоящему? Говорят, ты не можешь без меня обойтись, но вдруг я могу обойтись без тебя? Ногти процарапали в фарфоровой коже длинные кровавые борозды, по скулам до подбородка. Киллер стоял на коленях, перевернув стул, глаза были плотно закрыты, а веки — дрожали, как будто на них опустился многотонный груз. Ангел медленно обошёл вокруг него, босые ноги глухо постукивали пятками по каменному полу. — Не хочешь ответить? Я пытаю тебя, да? Это единственная боль, которую ты можешь ощутить, но не единственная, которой ты заслуживаешь. Дэз на раз-два вылечил бы Ашшура, но он не собирался помогать — пока я не попросил. Бес, которого мы называем вавилонским, на самом деле ассириец, это вопиющая и грубая ошибка, потому что Ассирия враждовала с Вавилоном. Он ненавидит нас, высокопоставленных, за невежество и безразличие к этому невежеству, он ненавидит нас, потому что он для нас никто, как ты и сказал — пешка. Ты знаешь, как называли столицу древнейшей ассирийской цивилизации? О да, в его честь, его именем, семь тысяч лет назад. Он был верховным богом воинствующей империи, он купался в крови тысяч жертв, в лучах славы, обожания и почитания. Тогда же он представлял для серафима пылкий любовный интерес, более того… Нет, не стоит болтать лишнего. В общем, тогда-то он загордился и предал Дезерэтта. Ты подумаешь, что шестикрылый его проклял, но месть была излишней: тот диковинный способ, которым Ашшур появился на свет, накладывал определённые рамки на его действия по отношению к Дэзу. И когда он преступил эти рамки, наказание свершилось само собой: Ашшур потерял силу, его жалкой участью стала бы короткая жизнь и смерть в обличье обычного человека. Но так вышло, что терял он силу постепенно, от заката до восхода солнца, то есть не сразу махом лишился её. Быстро осознав весь ужас положения и причины, к нему приведшие, ассирийский идол кинулся к серафиму и взмолился о пощаде. Он молил о ней до самого рассвета, почти лишившись былой власти, красоты и великолепия. Когда солнце взошло, надежда умерла и он наконец замолчал… Дезерэтт молвил своё слово. Часть исчезнувшего могущества в обмен на свободу воли и выбора. Бессмертие в клетке, сила по вызову. Карманный бес, красивая ручная граната и ручная шлюшка, мальчик на побегушках. Ашшур согласился, это понятно — иначе не дожил бы до наших дней и ты не лицезрел бы его злое точёное лицо, прогуливаясь по Нижнему Аду. К несчастью, серафим успел пустить плута и предателя в сердце, и тот, затаив чернейшую обиду, не раз ещё пакостил и мучил его, пользуясь привилегией, пользуясь слабостью, хм… Опять я много болтаю. — Не договаривай. Пусть я высокомерный, но не дурак и понял, чем и как они связаны. Переходи непосредственно к той части, где Дэз отказался лечить своё шизанутое творение. — Потише ты. Так вышло, что Дэз жаждет проникнуть во Тьму. То есть в тебя. Раздеть тебя, довольно разнообразно — и от одежды освободить, и от мрака. Отделить и раскрыть твой личный потенциал. Я скромный и не интересовался, нафига ему это: хочет — и ладно, пусть пробует и получает. Он честно объявил тебе о своих намерениях, ты не больно-то удивился, но разрешил ему, потому что шантаж наше всё и тебе тоже от него кое-что нужно. Да-да, я осведомлён вплоть до какого цвета и фасона трусы ты решаешь надеть по утрам, а не только о таких глобальных вещах. Вы с ним начали эту игру, не я. И я упоминал уже, я знаю, кто твой джокер. Ну, а кто, по-твоему, его джокер? — Тьфу, — Демон уронился вперёд, звучно стукнув головой об пол. Ангел запустил руку в его разлетевшиеся на полстоловой волосы. — Та буква «А» на его крестовой двойке… Беру свои слова назад. Я идиот. — Ненависть Ашшура не наиграна. Его требовалось лишь умело натравить. Но, почуяв дух прежней свободы, он превысил полномочия, заторопился, опьянел в предвкушении. Ты терпеть не можешь этот эпитет, но ты действительно богоравный — отпустил плута на волю, опрометчиво, да, но зато как! Тьма никогда ещё не была столь триумфальна. Ты распорол его с блеском, нанеся незаживающую рану. И толку в заново обретённой свободе, если он в непрерывной агонии, условно бессмертен, но уязвим? Он униженно пришел к серафиму. Взмолился и был сразу вышвырнут вон. Оставался последний выход — я. А я учился у лучших — у нашего отца. Но я не изверг. Ассирийца запрут на пару лет в Нижнем Аду: комфортабельный карцер, невозможность колдовать самостоятельно и пакостить по личному почину, более строгие правила призыва на Землю, усложнённая процедура восстановления в правах по окончанию тюремного срока и прочие плюшки. — Шикарный подарок шестикрылому. А что получаешь от сделки ты? — Ашшур пока не исцелён. Всеми правдами и неправдами ты, мой дорогой, должен попасть на концерт Ману. И плут устроит вашу встречу через «не могу» и через «не хочу». Ты, разумеется, в полном праве испортить её и навеки убить в пареньке веру в добро, в доверие и в любовь. И я даже не скажу, что я тебе этого не позволю. Знаешь человечью поговорку? Насильно мил не будешь. Я спросил тебя, кто ты, потому что сидящая в тебе смолистая ядовитая чернота — это не весь ты. Но я не в силах раскрыть твою сущность, иначе давно бы уже сделал это. Более того, я считаю и я уверен, что и Дэз не сможет, потому что эта крайне деликатная вещь не требует применения силы, тут не нужно быть богом, не нужна запредельная власть, не нужна пресловутая мощь творения. Ты — закрытая шкатулка со взрывчаткой на крышке, серафим спит и видит, как выпускает из неё в небеса двуглавого дракона, опять. Но его пальцы толсты и неуклюжи, а я ощущаю себя и вовсе безруким и растерянным, а бомба тем временем тикает: едва ты пришёл в мир, как был активирован обратный отсчёт. — Бред. И вы верите, что для решения головоломки вам нужен маленький бестолковый мальчик с золотым обезвреживающим ключиком на длинной цепочке, раз поворот, два поворот — и ларчик открылся? — Не золотым. И он не сапёр. Никто не гарантирует, что на тебя запал тот самый мальчик. Но он нужен срочно, нельзя больше откладывать. Он признается в любви со сцены, ты рассмеёшься и пошлёшь его куда подальше, мы выдохнем с досадой, что ключ не подошёл, и продолжим поиск. — Нет, бред в другом, — Демон резко прекратил изображать труп и влез с ногами на обеденный стол, сев по-турецки. — Пора признать, что я неравнодушен к цыплёнку, я могу его принять, потому что захочу, и если дело примет нешуточный оборот, он останется во веки веков, аминь. Но с какой стати именно ему выпускать того двуглавого ящера, а не подрываться на мудрёной бомбе? Ты начнёшь въезжать или нет, что моя личная жизнь совершенно не связана с вашим божьим промыслом? Вам нужно абсолютное оружие, а я просто хочу потрахаться по-человечески. Для этого необязательно любить, очнись! У меня сраное влечение, понятно? Любой в моём возрасте хотел бы секса без обязательств, и ты бы тоже хотел совать член направо и налево, если бы не обзавёлся сам знаешь кем и не объявил бы себя примерным семьянином! И твоего прекрасного супруга я трахаю тоже, и любого понравившегося парня с улицы, и Мэйв, знаешь ли, уже разостлался передо мной, а твой всесильный серафим — угадай, что ещё он спит и видит в своих мокрых пророческих снах? Я много раз спрашивал отца, не инкуб ли я, и зачем он воспитывал меня инкубом, если я работаю в корпорации, а не в публичном доме. Я уже сказал и повторю: я лишь хочу, чтоб Мануэль меня выдержал и не сломался, если ему так сильно надо и так припекло моей персоной в пах и в задницу. Но это всё! Оставьте в покое мою легенду, я сам раскопаю дерьмо о своём происхождении, вы лезете куда не просят. Ашшур — конченый кретин, пытавшийся меня убить, а вы — слепые кретины, пытающиеся меня спасти. Но меня не надо спасать, я в порядке, и я устал от интриг и подковёрных игр. Серафим обещал мне пропуск в одно хорошенькое местечко, а я ему — пропуск в некое другое, обмен, точка. И, оу, ты несказанно обрадуешься, дорогой, в день, когда он созреет и воспользуется моим подарком, — киллер медленно растянул рот в кривом подобии улыбки. Показал её, недобрую, и так же медленно убрал. — А теперь меня ждёт сон и работа. Если горишь желанием скататься в Нью-Йорк — катись. Привет от меня Ману разрешаю не передавать. Первый блин комом, не удивлюсь, если и первый концерт тоже. — Ну и козёл же ты, — прошептал Ангел, сжимая кулаки. Правда, бить раздумал, вспомнив, чем это обычно кончается, сухими губами поцеловал брата в лоб и вышел.