Per aspera

      Я буквально физически ощущал раздражение Мидоримы по возвращении в нашу квартиру. Однако тот не позволял прорваться негодованию, пока мы не оказались скрыты от посторонних глаз стенами своего жилья.       — Такао, к таким вещам обычно стоит готовиться заблаговременно, — резкий и недовольный голос дал понять, что мне сейчас предстоит выслушать в свой адрес не самые благодарные нотации.       — Прости-прости! — я вскинул руки в защитном жесте, всем видом стараясь изобразить искреннее раскаяние. Учитывая, что знакомство с мамой прошло вполне себе сносно, виноватым себя я, как следствие, не считал, поэтому притворству этому Мидорима не поверил ни на секунду.       — А если бы твоя мать отказалась принять наши отношения? — он сердито сверкнул глазами. — Ты хоть понимаешь, как бы это всё могло осложнить?!       — Шин-чан, даже если бы это произошло, я бы тебя не оставил, — заверил я его на этот раз уже вполне искренне. Но и этот довод его не убедил. В то время как я успел развалиться на диванчике в гостиной, он стоял передо мной олицетворением всего того укора, какой только в силах изобразить смертный человек — выпрямившись, скрестив руки на груди и сурово сдвинув брови. О, и не забыв, конечно, угрожающе поправить очки и давая тем самым понять, что мы ещё вернёмся к разговору о моём легкомыслии.       — Не разбрасывайся такими словами, — строго заметил он в ответ, всё же заметно смягчившись.       — Я говорю чистую правду. Иди-ка ко мне, Шин-чан.       Вздохнув, тот опустился на диванчик рядом, и я тут же не преминул прильнуть к нему, привычно обняв за плечи.       — Извини, что заставил поволноваться. Но всё будет в порядке, даже не сомневайся. Я же люблю тебя, Шин-чан.       Даже если бы я обратил внимание на свои слова, я бы ожидал какой угодно реакции, но только не то, что в моих объятиях Шин-чан вдруг столь напряжённо замрёт. А последовавшего следом вопроса я не мог предвидеть даже при самом худшем развитии событий.       — Любишь?       Я продолжал улыбаться на автомате. Но улыбка таяла с каждым мгновением осознания того, что Мидорима задал этот вопрос абсолютно серьёзно.       — Люблю. Почему ты вообще спрашиваешь?.. Мы живём вместе, я даже маме тебя представил…       — Почему? Ты спрашиваешь, почему? Как давно? Просто ответь, как давно, — Мидорима как будто не понимал моего удивления его реакции на признание. Я в замешательстве смотрел на него, уже понимая, что происходит что-то не то.       — Должно быть, ещё до выпускного…       — Вот как. Просто прекрасно, — пробормотал Мидорима. Затем, резко отстранившись и чуть ли не отпихнув меня, поднялся.       — Шин-чан… — обеспокоенно позвал я, уже не на шутку перепугавшись. Мидорима мог как угодно ругаться на меня, но его холодная молчаливая злость была намного хуже. Не ответив, тот направился в прихожую, захватив брошенную у дивана сумку.       — Шин-чан, куда ты?!       — Пойду проветрюсь, — коротко бросил он, даже не обернувшись. Дверь за ним резко захлопнулась. Я с каким-то совершенно потерянным видом прислонился к стене. Что его так разозлило? Я же лишь сказал о своих чувствах, которые, как я справедливо полагал, вполне взаимны… Всё дело было в признании, в этом сомневаться не приходилось, так что же Мидориму настолько задело?..       Я медленно опустился на пол, когда в голове понемногу начало прорисовываться объяснение. Мидорима разозлился, да, но не на меня, безбожно опоздавшего с признанием. А на себя, побоявшегося тогда сделать первый шаг. Благодаря которому всё могло сложиться иначе. Но я так и не убедил себя, что и Мидориме в итоге может быть столь же одиноко, что и он не в силах будет забыть обо мне. Все мои надежды на это казались лишь болезненной горькой насмешкой над собственным самомнением.       А Мидорима ещё тогда, перед выпуском, возможно, думал взять на себя ответственность за наши недоотношения… Это было бы вполне в его духе, но в итоге ему осталось только всё это время корить себя за собственную нерешительность.       Я, нервно зарывшись в волосы пальцами, с мучительным вздохом до боли вцепился в чёрные пряди. Нужно будет непременно поговорить с Мидоримой, насколько бы тяжело для нас обоих это не было, и убедиться, что я прав в своих догадках. Но дожидаться его тут в неведении было выше моих сил.       …Куроко только поднял брови при виде моей страдальческой улыбки. Но вопросов задавать не стал, за что я был очень благодарен, и попросил у как раз выглянувшего из подсобки Кагами прохладительного для меня. Вскоре, потягивая коктейль за столиком, я уже пытался разговорить подсаженного ко мне Сано, который вместе с Куроко привычно дожидался здесь окончания смены приёмного отца, чтобы всем вместе отправиться домой. Это помогло немного отвлечься, так что, покончив с напитком, я уже вполне искренне поинтересовался последними новостями — как-то само собой вышло, что ресторанчик Кагами объединил старых знакомых, и здесь они могли отвести душу. Похоже, из Куроко вышел не только отличный воспитатель, но и психолог.       Не без удивления я узнал о примирении и благополучном воссоединении Сакурая и Ханамии. Как оказалось, Ханамия, чьё обращение с доверчивым пареньком так возмутило меня, попал в аварию, когда поехал к Сакураю, который после двухнедельного молчания в ответ на единственный звонок Ханамии лишь коротко извинился и пообещал больше не беспокоить его… Сакурай почти не покидал больницы до самой выписки Ханамии, но при этом практически не разговаривал с ним, молча помогая с уходом за больным. А в последний день ушёл так же тихо и незаметно, как появился… Чтобы затем с удивлением увидеть дожидающегося его Ханамию перед своим домом.       …Я вздохнул. Даже такие, на первый взгляд, безнадёжные отношения нашли свой выход из тупика. У нас с Мидоримой, конечно, не всё так плохо, но и нам предстоит основательно зажать свою гордость и признать свою ошибку, слабость, стоившую нам стольких лет сомнений и в итоге безвозвратно утерянных.       — Спасибо за компанию, — я быстро, но тепло попрощался, — пора было возвращаться, Мидорима наверняка уже вернулся, и мне стоило поторопиться. Но от чего-то даже мой быстрый шаг казался ужасно неуверенным и медлительным, словно я боялся и оттягивал трудный разговор до последнего… Когда я убедил себя обратном, то уже добрался до дома. Осторожно скользнув внутрь, я заметил отблеск и шум работающего во мраке телевизора. Мидорима действительно вернулся и сидел диване, но едва ли он понимал, что сейчас показывают на экране. Я как можно тише прошёл внутрь и без лишних слов сел рядом. И молча бочком прислонился к нему, прижимаясь щекой к плечу. Какое-то время мы сидели, не произнеся ни слова.       — Шин-чан, прости меня, — наконец попросил я. — Мне нужно было сказать всё раньше.       — Нет, — Мидорима, как я и ожидал, отверг мои извинения, принимая вину на себя. — Это мне нужно было всё прояснить ещё тогда. И это я сомневался в тебе, считая нас лишь партнёрами по сексу.       — Но сейчас ты так не думаешь?       — Ты уже сказал, что любишь меня. Мне этого достаточно. И я, Такао, тоже те…       — Тсс, — прервал я его. Вот уж в чём я сейчас не сомневался, так это в искренности чувств Мидоримы. Так что я не хотел слышать столь важные для меня слова в такой неудачный момент, как будто в качестве извинения… Похоже, Мидорима меня понял, поэтому не стал продолжать. Я лёг вдоль дивана, удобно пристроив голову на коленях Шин-чана. А потянувшуюся к моим волосам руку перехватил, прижимая к своей щеке. В комнате было темно, но я всё равно увидел мелькнувшую на губах Шин-чана улыбку.