Redeemer / Избавитель

Сухой, израненный постоянными прикусываниями рот, не избалованный «нежностями» имени оберкиллера, на поцелуй не отозвался, челюсти сжались демонстративно и до хруста. Неблагодарный серафим в плену у воинствующей тьмы, нежданно негаданной сладости, радости и томления? Пожалуй. Но миг контрольного неверия закончился, несколько секунд теплоты — тоже, а Демон продолжал целовать, а не насмехаться, настойчиво желая попасть вглубь чужого рта раздвоенным языком. Со стороны это, кстати, выглядело знойно, нагло и вызывающе намного больше, чем непосредственно ощущалось на вкус. «Помогло» от бледности и выступившего пота просто сказочно: до предела истощенный серафим не уступил, зато его унесло в голодный обморок. С жутковатой гримасой удовлетворения киллер подставил под быстро падающее тело кровать. Его собственное тело, призванное будоражить до полной потери сопротивления, соображения и пульса кого угодно, включая и Дэза, упало сверху. Дэз моментально очнулся. «Не надо мне такого утешения!» — отчаянно и возмущенно закричали глаза шестикрылого создателя мира. — Я просто хочу тебя, — ответило сердце Тьмы, ни капли не обидевшись. — Не ты ли разорялся о равновесии? Я верну его. И не ты ли, начиная с четверга, моришь себя голодом? Пожалуй, не буду уточнять… какое мясо тебе снится. — Чертов лгун… — Дэз обреченно застонал. Он что, сможет воспротивиться и не принять киллера в свой рот? Снова и опять. Киллера, которого ему хочется денно и нощно ублажать и кормить собой, смыкать над темноволосой головой красные крылья, трогать вырезанное из белого непрозрачного льда лицо и замирать от каждого, каждого, мать его, ощущения… Ощущения холода, страха и любопытства перед неизвестностью. То, чего он не знал о мире, то, что он не создавал и создать никак не мог — томилось заключенным внутри Демона, и вероломный страж последней хранящей великую тайну крепости никогда не давал достаточно приблизиться к ней, чтоб хотя бы разглядеть, если нельзя схватить и украсть. — Лгун, ненавистный, вечно обещающий и исчезающий… Раздеваться никто не начинал и не заканчивал, жестом фокусника каждый сжег одежду оппонента, затем прервал поцелуй и осмотрел результаты: полная нагота. Ни наручных часов, ни ожерелий из акульих зубов, ни жетонов ELSSAD, ни — а такое иногда бывало в шутку — галстуков. Роскошно. Только немного боязно. — И что дальше? — Дэз постарался найти что-то интересное в конструкции потолочной люстры. Видеть эрекцию Демона… нет, он попозже хочет сойти с ума, не прямо сейчас. — Я разучился трахаться. — Чертов лгун, — без тени насмешки подсказал киллер и привстал, съезжая на его бедра. Послушал сдавленный стон, прежде чем продолжить: — Мнемоническая ловушка стирает содержимое ячеек кратковременной памяти. Применил на Эльфарране. Применить на тебе? Если сейчас же не «научишься» всему заново и не приступишь. — Здравствуй, шантаж, а я-то боялся, что тебя подменили, Ди, — он уложил лапищи на плечи киллера. На член киллера по-прежнему подчеркнуто не смотрел, куда уж… если тот с одуряющими мурашками терся и тыкался ему то в бедро, то в промежность. — Перворожденный упрямец, — и Демон просто улегся на него, заставив закричать и взорваться всё сладко затроганное тело многоголосьем ярости плоти и греха. — А какого хрена ты остаешься и соблазняешь меня?! Да я сам скажу! Красочное признание Лилли добило бы кого угодно. И ты тут как тут, спешишь возместить ущерб, чтоб я не сорвался с катушек и с твоей персональной цепи. Какой смысл водить за нос? Я изучил тебя за десяток лет не хуже, чем ты — меня. — И почему я для тебя — обязательно сладкий приз за множество страданий? Некоторые получали это случайно. Пили это, глупцы. Не въезжая, что откупорили бутылку с ядом. А ты — понимаешь. Всегда знаешь, на что идешь. Хочешь дозу мертвящей бездны и получаешь. Паришь внутри нее, глотаешь ее вздохи-иглы, и холод прижимается к тебе, не страшась быть раздавленным и растопленным, проползает в твои глаза, встречается с горячей тьмой, с твоей расплавленной армией, не побеждая ее, но и не давая одолеть себя. Они борются с шипением, сверкая и пузырясь. А потом холод уходит, залитый багрянцем твоей крови. Взамен оставляет облачка стального пара. Они не остывают, а мерзнут, они живые — но недолго. Леденеют в причудливых формах, падают в твои руки. Ты прячешь их. Съедаешь, когда остаешься один. Их хруст, их вкус обледенелости — это вкус меня. И он разве сладкий? — Ты сволочный! И вкус тоже сволочный! И я готов продаться за него в вечное рабство, но это к делу не относится. Уйди, а? Дурацкое чувство расчетливого возмещения ущерба никуда не делось, — серафим скрестил руки, намекая, что разговору конец, хоть и не сбросил Демона с себя. — Я прихожу, когда ты нуждаешься — пусть не во мне, но в ком-то, кто способен залатать дыру, разверзающуюся в центре твоей груди. Я не перекладываю неприятное задание на других в надежде, что они не глухие. Слышу я — и прихожу. Почему мы должны толковать об очевидном? Ты ранен, и кто-то должен тебя лечить. — Нет, ты издеваешься. Как можно это залечить? Чем?! Я ненавижу открывать будущее, я же нарочно нацепил мешок на голову, я плачу, я места себе не нахожу, если его срывают насильно… Киллер без малейшего признака сочувствия сжал его виски, заставив замолчать. — Да, однажды юный командор армии Апокалипсиса придет за тобой. Да, он тебя убьет. Да, мир прекратит быть. Да, это очень больно. Да, как иронично судьба отвесит тебе этот пинок. Нет, мне тебя не жаль. Да, я настоящий ублюдок. Например, я в курсе, что привилегия высушить в тебе жизнь, отрубив крылья, не дается кому попало. А знание, что через десять дней ты возродишься, несмотря на все злокозненные попытки воспрепятствовать, и вовсе — сокровище, поделенное на двоих. Поэтому смысла в твоём нытье и в твоём мешке я вижу не больше, чем в капельнице для трупа. — Ты ублюдок, и ты ошибся. Лиллиан уничтожит меня без возврата. Когда перевоплотится в того, кем должен быть по праву рождения. — А если нет? Думаешь, секс со мной — лишний повод подразнить и помучить? Я не хотел описывать, я хотел еще раз дать прочувствовать: моя армия бездны не сильнее тебя. Почему бог разрушения окажется вдруг сильнее? Сотрет мир в пыль, пусть, мир жалок и заслужил это. Но не сотрет тебя. — А будущее? Что после? Мрачное одинокое лежание в пустоте? — Говорят, свитки творения упираются в ступни вечности, — Демон состроил невозможно вредное лицо, заставив серафима чуточку разинуть рот и обалдеть от внезапной живости мимики там, где, казалось, навеки приросла маска. — Никогда они не будут дописаны, никогда не воплотятся полностью в скудные миры. Потому что щедрость их создателя не помещается по осям координат ни в каком измерении, то криво обрезана, то уродливо ополовинена, — он обвил большое горячее тело, на котором битый час пролежал неподвижно. — Ну же… — Да что?! — попытался спросить Дэз дрожащим голосом, уже получив передозировку эмоциями киллера. И кокаин рядом с ними сильно проигрывал. Сверхъестественно плотные, их ни сожрать, ни снюхать, ни спрятать, подавиться и уже прямо тут на месте умереть, не дожидаясь никакого апокалипсического будущего. — Ты меня заикой делаешь! И что мне говорить Лилли наутро, и ладно, если бы только одно утро, каждое новое долбаное утро, смотреть в его радостное и деловое личико и… — Он не вспомнит. Помнить будешь только ты. Мучиться таким забавным для меня чувством вины — тоже ты. Более того, в день массовой резни ты можешь остаться с носом, не получив обещанного, не получив никакого Армагеддона — обычный день, обычные дрязги за бардак в комнате и в жизни, обед у Хэлла, наркотики и арест за хранение. Я приду вносить за тебя залог и злорадно топить твои старые раны в разносолах. Ты будешь плакать, пока не попадешь домой. Возьмешь потомков Люцифера на ручки и поймешь, что бог разрушения не вырастает из ничего. Будущее не стабильно, будущее — капли чернил в бутылке с маслом, плавающее дерьмо, бесформенная размазня. Почему я снова говорю об очевидном? Ты влияешь на зыбкое будущее и грустными соплями, и решительными дебошами в компании дешевых шлюх, и воспитанием Элфа в духе меня-ассасина или в духе папочки-миротворца. Только садовода-огородника из него не делай. Командор с боевой мотыгой — это слишком. — Ты невыносимый! Ржать заставляешь, как Энджи! Лгун… — Не лгун. Надеюсь, это подобающе жуткое наказание из моих ледяных кладовых? — Первоклассное, бллин, — Дезерэтт как-то нелогично и болезненно повеселел и обнял его за долго ждавшую приставаний заманчивую киллерскую задницу. Оплавленные по краям серые глаза продолжили дальше разговор без слов.

«Хочу сломать тебе нос. И ключицы. Ненавижу это чувство, алчность разрушения, но сдаюсь ему целиком, безоружный, как кретин, без сил, ты превращаешь меня в совершеннейшего дикаря, лишенного разума. Я ненавижу и тебя, но ты рядом, сатанинское отродье, не сбегаешь и не парируешь удары, улыбаешься мне так сладко, и ласково, и обольстительно… что меня сейчас на куски разорвет. Угробит окончательно в твоих противоречиях, хренов ты сын бездны, я хочу тебя, моя поехавшая крыша свалилась в тебя и пропала к чертям собачьим, безвозвратно, еще до твоего пробирочного рождения, хрен знает сколько лет назад…»

«Заткнись, хватит шуметь. Я нашел все твои ответы, проглоти их скорее, перевари. И давай уже займемся нестерпимостью моей близости. Или я недостаточно ждал?»

«Достаточно. Обещаю, что сделаю больно, как ты любишь. Вынься из ледяных кладовых, мне в них тесно. Пойдем в ледяные застенки, некрополь под двумя лунами, на усыпальницы твоих врагов».

«Трахнуть меня на могилах? О, Дэз…»

18.03.2016