Искажение.

- Ну, как устроился, малыш? Я не сильно узлы затянул, руки свои чувствуешь хоть? – светлые брови поднялись вверх, дополняя притворную гримасу заботы, - Или ты любишь потуже? Может, ты не только причинять боль любишь, но и получать? – острая улыбочка тонких, практически бесцветных от гнева губ. - Где Испания? Где он… Г-где? – захлёбываясь абсурдностью ситуации, Романо забыл даже об эгоизме. - Тони?.. Скоро он придёт в норму: о нём позаботится Франц, отвлечёт его внимание от мерзкой итальянской занозы. Неужели тебя волнует его состояние? Как-то слабо верится… ха. Лучше о себе побеспокойся, паршивец. Ты ответишь за всё, что Тони на протяжении этих лет держал в себе. Вопреки ожиданиям Гилберта, Романо не захныкал от страха, не стал умолять отпустить его, не издал ни одного вопля, ни одного звука. Всё-таки он отличается от своего трепетного братца, - пронеслось в мыслях Пруссии. Итальянец устремил взгляд на шероховатый потолок. Может быть, он вспоминал день, который они с Испанией потратили на попытку отшлифовать и побелить этот потолок. Не совсем успешную, но запечатлевшуюся радостью в памяти попытку. Может быть, парень сейчас вообще ничего не видел перед собой, пытаясь проснуться от кошмара, или чувствовал вину, заражающую рассудок. Так или иначе, но за несколько минут молчания он не шевельнулся. Но больше всего Гилберта раздражало то, что он не извинился. - Откуда бы такая покорность, я тебя не узнаю. Где то жалкое подобие характера, которое ты демонстрируешь при каждом удобном случае? – Пруссия неторопливо забрался на кровать и сел на итальянца в районе живота, пригвоздив Романо к постели окончательно. В ответ он получил только глубокий вздох и еле заметное движение под собой. Романо не сдавался, осознавая, что если он даст немцу его обожаемое внимание, то проиграет. Остатки гордости и упрямство поддерживали его решение. - Какое послушание, какая скука, как собачка на привязи, - Гилберт начал выходить из себя, - никто ещё не отказывался от перепиха со мной. Да что там! Меня у-мо-ля-ли, - каждый слог последнего слова был отчеканен с особым чувством яростного высокомерия, - не смей отворачиваться! Немец наклонился и прижался губами к шее пленника. Порывистые поцелуи скоро сменились неслабыми укусами, чётко обозначился ряд слегка кровоточащих меток. Послышалось шипение: Романо стиснул зубы и, согнув ногу в колене, ударил Гилберта в спину. Пруссия покачнулся, затем приблизился к лицу Варгаса вплотную. - А ты, похоже, входишь во вкус, это была просьба ускориться? Ведь никто не уходил от Великого недовольным. Даже та шалава, ныне танцующая жаркий стриптиз на адских углях, не смогла уйти. Всем своим видом она просила продолжения. Я даже мог бы поклясться, что слышал мольбу из её уст, если бы не кляп. Я не мог ей отказать, я не смог сдержаться… алый цвет так возбуждает, - рука немца потянулась к карману. Гилберта взбудоражил контраст любимого узкого лезвия на загорелой коже итальянца. Идеальное сочетание, он создан для этого. Они все созданы для этого… кроме одного… Самозабвенный смех слился с тишиной в предвкушении. Немой крик отчаяния, глаза итальянца расширились не столько от боли, сколько от ужаса. Здесь и сейчас его отымеет и изрежет на мелкие, далёкие от аккуратности полоски (процесс может принять обратный порядок) лучший друг Тони. И испанец никогда больше не услышит, как сильно Романо его любит. И не будет знать, где он захоронен, точнее в какую яму или реку брошено тело. Такой вот бессмысленный конец? Лоскуты, оставшиеся от одежды, изжив своё, покоятся на полу. Пожалуй, скоро итальянец к ним присоединится. Избавить Романо от одежды без повреждений не получилось, соблазнительная вязкая жидкость божественными капельками собралась на краях пока непроизвольных порезов. Но слизывать кровь немец не спешил: любоваться и пробовать – разные понятия. Времена истинного величия вампиров давно позади, да и Гилберт никогда их не признавал великими ни на йоту. Есть только один человек, кровь которого он не откажется вкусить в качестве какого-нибудь ритуала нерушимости связи, но он никогда и пальцем не тронет этого человека без согласия. Звякнула пряжка ремня. Подготовки не будет? Что вы, для кары прелюдия подобного рода – непозволительная роскошь. Немцу сложно давалось фиксировать насильно раздвинутые ноги: Варгас дёргался из стороны в сторону подобно рыбе, выброшенной приливом на берег. Ни нож, ни кулаки не смогли устранить эту проблему: либо болевой порог высок, либо боль перекрывало желание итальянца досадить как можно сильнее. Пруссия подумал, что перестарался с подзадориванием парня: тоненьких и слабеньких шлюх он удерживал без проблем, а их попытки вырваться были чистым доказательством его собственной мощи. Однако зафиксировать в нужном положении молодого и физически полного жизненных сил парня оказалось труднее, чем он ожидал. И всё же старания Романо не помогли ему освободиться или отбить желание у Гилберта, итальянец лишь немного оттянул момент неизбежности. Немец не потрудился раздеться до конца, он лишь приспустил нижнее бельё и высвободил возбуждённый член. Резкое жжение пронзило всего Романо ещё до того, как Пруссия его коснулся. Ожидание ранит острее, чем само неминуемое. Горячая плоть резко вторглась в него, прорываясь так далеко, как только возможно физически. Он не мог больше молчать: неистовый крик ублажал слух не жалевшего сил Гилберта. В ушах же итальянца гулом отдавались мерзкое хлюпанье и смех, его позвоночник желал переломиться, избавив таким образом владельца от мучений, но чудом оставался целым. Карие глаза зажмурились. Немец ухмыльнулся, увидев дорожки выступивших на щеках слёз и увеличил темп, достигая вершины своих возможностей и раздирая чувствительную оболочку парня изнутри. Чем усиленнее пытался Романо вывернуться, тем интенсивнее мучитель впивался пальцами в бёдра, и тем больше страданий принимала жертва. Итальянец попытался собрать в сознании образ Тони, представить силу его любви, проникающую в его естество так глубоко и беспощадно, заменить эту реальность его родной улыбкой, но не смог. Так же как никогда бы не смог испанец причинить ему и малую часть этой боли. Холодное лезвие оказалось прижато к губам, заставляя парня замолчать. - Ты недостоин его. Твой истеричный голос, твоя никчёмность, весь ты оскорбляешь его своим существованием. Как он тебя терпит? Почему он смотрит на тебя с неподдельной любовью, заботится только о тебе? Почему?! Ответь, сволочь! – Гилберт влепил парню пощёчину кулаком, - даже на тусовке, в хлам пьяный, еле попадая пальцами на нужные кнопки телефонной клавиатуры, усердно пишет тебе послание. Он наивно полагает, что такая тварь способна беспокоиться за кого-нибудь кроме себя. Гнида, как бы я хотел тебя прикончить здесь и сейчас, но, боюсь, Тони не разделит моей радости, мой Тони просто не поймёт подобного проявления любви, - рыком закончив неистовый монолог, Пруссия освободил итальянца от тяжести своего тела и кончил. Излитая на лицо сперма смешалась с кровью и слезами – последний символ унижения. Теперь Варгас жалел, что останется в живых. Несколько широких взмахов всё тем же ножом, и на груди итальянца обозначилась багровая буква «Z». - В фильме это смотрелось эффектнее, - альбинос приблизился к голове, безвольно лежавшей на подушках, и перерезал верёвки. - Это будет нашей милой маленькой тайной. Ты же хочешь ещё увидеть Испанию? – свистящий шёпот давил на покидавшее парня сознание, - А сотовый я заберу – ну зачем каким-нибудь бандитам резать тебя бесцельно? Романо ошибся. То был не последний знак унижения. Вместе с входной дверью хлопнуло и в голове. Итальянец потерял сознание.