10 причин ненавидеть Маримо-куна

То, что нас не убивает - скорее всего калечит (с)Cofberry

- Зефф попросил меня забрать тебя сразу же, как только твой желудок начнет воспринимать пищу. Ну, знаешь, - с заднего сидения было видно только, как водитель неопределенно махнул рукой, видно, не зная, как доступно разъяснить ребенку свои слова, – когда ты сможешь кушать сам. Санджи кивнул, хоть и понимал, что Михоук все равно не видел его жеста, но на большее он все равно не был способен. Слабость брала свое: в машине его, пристегнутого на заднем сидении ремнем безопасности, укачивало, а деревья и дома мельтешили перед глазами, и от этого мутило еще сильнее. Зефф по телефону предупредил его о том, что высокий мужчина предположительно в черном плаще (из-за которого, собственно, сосед по его палате с воплем «Дракула» спрятался под кровать) заберет его, но Санджи был бы благодарен ему еще больше, если бы он не говорил ничего, что требовало бы ответа. Мальчик всерьез боялся запачкать несдержанной рвотой сиденья своего практически спасителя. Михоук оглядывался в его сторону на светофорах, но не более этого. Он следил за дорогой внимательно, но, тем не менее, это не мешало ему говорить. Его голос, твердый и властный, лился по машине, в сопровождении шума из радиоприемника, и блондин находил это раздражающим. Но сообщать об этом человеку, помогающему ему и старику, было, по крайней мере, неприлично. На очередном повороте Санджи едва не сдержался. Рвота подступила к горлу и в изрядном количестве попала в рот. Санджи прижал к лицу обе руки и зажмурился, и не открывал глаз до тех пор, пока машина резко не остановилась. Михоук открыл пассажирские двери, практически за шкирку выволок мальчика наружу и склонил над травой. Он придерживал Санджи, пока его выворачивало наизнанку, и скудное количество пищи (то немногое, что Санджи был способен принять) напополам с желчью рефлекторными толчками извергалось на обочину. Потом, когда блондин восстанавливал дыхание, прислонившись к двери машины, мужчина достал из багажника бутылку воды и снова придержал Санджи, в то время как тот полоскал рот. - Ты мог сказать мне об этом раньше, - с мягким, но все же укором произнес Михоук, когда Санджи немного оправился. - Не хотел отвлекать вас, - проговорил Санджи, рассматривая ботинки, бывшие ему на пару размеров великоваты, - вы ведь спешите. - С чего ты решил? - Вы выглядите очень собранным человеком, но левый рукав вашего пиджака и рубашки задран. Вы смотрите на часы? Лицо Михоука вытянулось. Он вытаращил свои жёлтые глазищи, но быстро взял себя в руки. Когда он заговорил, его голос звучал ровно: - Ты поразительно наблюдателен для десятилетнего. Хочешь, как я, стать адвокатом? В воздухе душном и жарком пахло озоном. Прохладный ветер, подувший в предвестие дождя, не был таким уж холодным, но Санджи он пробрал до костей. Мальчик невольно подумал, что еще недавно его тело почти утратило тепло. - Нет, - он слабо качнул головой, - я хочу стать поваром. Мы, знаете, - он приглушил голос, - вместе с Зеффом придумали открыть свой ресторан, чтобы все, кто голоден, могли поесть. Мы решили так, когда... - Тебе стало лучше? - резко оборвал его Михоук. Он поджал губы и нахмурил брови, но что значило это выражение его лица, Санджи понять не мог. Дорогу до машины и несколько кварталов в ее салоне они преодолели в полной тишине. - У меня есть сын, его зовут Зоро, - внезапно сказал Михоук, когда они остановились на очередном перекрестке. По лобовому стеклу забарабанили крупные, как бусины, капли дождя. - Он не разговаривает. Его слова показались странными Санджи. "Не разговаривает" - могло значить многое. Он безмолвно раздумывал о возможных вариантах этого, а потом решился переспросить: - Он еще маленький? Мужчина издал скептический смешок. - Когда твой день рождения? - В начале марта. - На восемь месяцев тебя младше. Они снова замолчали, пока Михоук выкручивал руль, и машина сворачивала в какой-то переулок. Они снова выехали на трассу, но из-за стены дождя все-равно ничего не было видно. Дворники периодически скребли и скрипели по стеклу, и, когда Санджи закрывал глаза, ему вспоминался корабль, стонущий на бездушных морских волнах. Он вцепился пальцами в обивку машины, а Михоук заговорил вновь: - Я пока оформил опеку над тобой на себя. До тех пор, пока Зефф не встанет на ноги... - он запнулся, сообразив, как нелепо это прозвучало. - В общем, ты понял меня... Санджи вздохнул, и выпущенный им воздух безмолвным стоном разнеся по салону. - Я многим обязан Зеффу, поэтому я сделаю все, что в моих силах. Я имею в виду, что могу многое, но, - Михоук переключил скорость и шепот двигателя слился с голосом льющейся с неба воды, - я хочу сказать, что в чем бы ты не нуждался, ты имеешь полное право требовать это. Михоук тщательно выбирал выражения. По его лицу, осанке и выправке, Санджи узнал сильного и жесткого человека - умение привитое приютом и улицей. Но мужчина старался быть мягким, и это чувствовалось. - Поэтому, давай договоримся, ты будешь говорить, если тебе что-то понадобится. Санджи не успел согласиться с этим, как машина остановилась. Михоук вывел его из машины, прикрыв его плечи и голову полами своего плаща, и вместе они вошли в дом. По темному паркету плыл, прерываемый колеблющимися тенями ветвей, отпечаток света, исходивший из окна в гостиной. Параллельно стене, на которой находилась дверь на улицу, тянулась тяжелая деревянная лестница. - Сейчас придет тетушка Кокоро, она присмотрит за вами, а я пойду по делам, - сказал Михоук. – Ничего не бойся. Санджи кивнул. По лестнице послышались шаги, и блондин перевел взгляд. Со второго этажа к ним спускался мальчик. И он (Зоро, кажется?), насколько Санджи мог судить, совсем не выглядел умалишенным. У него были зеленые волосы, и он был подтянутым и крепким, и был скорее из тех, кто днями гоняет мяч и задирает ребят послабее. Он выглядел откровенно хулиганисто, в растянутой спортивной кофте, и со свежим синяком на скуле. Однако лицо его было серьезно. Он едва изобразил удивление, когда заметил чужака на пороге дома, но, как понял Санджи, это, скорее, была реакция на его внешний вид. Лицо с запавшими щеками, глубокие тени вокруг глаз, давно нестриженные волосы; футболка, рукава которой не по размеру ложились на тощие плечи, сползая ниже узловатых локтевых суставов – не та «боевая раскраска», с которой вторгаются на чужую территорию. Он выглядел, как узник, сбежавший из камеры пыток, и Санджи понимал это. Под оценивающим взглядом зеленоволосого хотелось сжаться, но Санджи, что было силы, выпятил впалую грудь и выпрямился в спине. Это было довольно трудно: слабость его мышц и тела в общем, едва ли позволяла просто стоять на ногах, и подобные эксперименты с позой, ощутимо прозвенели в голове. Перед глазами поплыло, но Санджи напоследок, собрав в кулак всю имеющееся дерзость, вскинул голову на сына Михоука и посмотрел ему прямо в глаза. И уже потом позволил себе покачнуться. Михоук придержал его за плечо. Когда в глазах у блондина прояснилось, зеленоволосый мальчик стоял уже совсем близко, и на его лице отчетливо вырисовывался скептический интерес. Он словно ждал, что Санджи вот-вот грохнется в обморок, или сделает что-либо еще, что было бы свойственно десятилетнему ребенку, уже по внешнему виду которого можно было судить об обилии пережитых им ужасов, но в то же время, был удивлен тому, что его ожидания не оправдывались. - Проводи Санджи наверх, - повелительным тоном сказал Михоук сыну, даже не представив мальчиков друг другу. Санджи оглянулся на него, когда Зоро взял его за руку и повел наверх – Михоук пристально провожал их взглядом, словно чего-то ждал. И, взглянув на напряженную в идеально ровной осанке спину своего поводыря, Санджи вдруг осознал: Зоро не разговаривал. Проклятье, он действительно не разговаривал. Зеленоволосый тянул его не сильно, но чувствовалось, что он сумеет удержать блондина, если бы тот вдруг начал падать, и, одолевая ступеньку за ступенькой, он не спешил – и, в общем, оказался довольно внимательным сопровождающим. Санджи понял это, когда они поднялись наверх, и он, оглянувшись на преодоленный им путь, вновь почувствовал головокружение, а пальцы Зоро вцепились в его плечи. Он был чертовски заботливым для малявки (восемь месяцев – это почти год) пусть даже и был чуть ли не наголову выше его, не считая того, что был крепче и сильнее – и это было ужасно унизительно. Блондин отцепил его пальцы от себя и тут же уперся рукой в стену, чтобы не упасть. Зоро хмыкнул и, когда Санджи выпрямился в спине, указал рукой на дверь, как бы говоря, что нужно идти в том направлении. - Твоя комната? Зоро не ответил и, оглядываясь в сторону Санджи, направился туда. - Ну и черт с тобой, - буркнул Санджи, и, используя стену, как опору, двинулся следом. Они прошли закрытую деревянную дверь, тоже, кстати, темную, и Зоро странно дернулся, когда ладони Санджи коснулись ее. Решивший, что Зоро вновь порывается оказать ему постыдную помощь, блондин отшатнулся и, не сумев скоординировать свои действия, гулко осел на пол. Зоро очутился рядом в мгновение ока и потянул блондина за руки на себя. Спина отозвалась болью: ослабшему телу Санджи и так приходилось здорово напрягаться, чтобы сохранять вертикальное положение, и оно явно не было готово к тому, чтобы его растягивали, как резину. Санджи взвизгнул, и рявкнул на зеленоволосого, забыв обо всех возможных рамках приличия: - Отвали от меня, хренова Плесень! Я не нуждаюсь в твоей помощи, чертов ты идиот! Зоро побагровел, и открыл было рот, словно собирался возразить Санджи, причем не в самой лестной форме, но тут же сцепил зубы. Он зло оглядел блондина, продолжающего сидеть на полу, и скрестил на груди руки, мол, поступай, как угодно. Он подождал, пока Санджи осилит поднятие себя с пола, и, развернувшись на пятках, влетел в свою комнату, оставив двери, впрочем, открытыми настежь. Санджи тяжело вздохнул, пытаясь восстановить дыхание. Большой дом, и, соответственно, большие расстояния, которые ему будет необходимо преодолевать в ближайшее время, ему не нравились. Но ему суждено было остаться здесь. Как было, возможно, суждено пойти когда-то на поводу у Курооби, предложившего сбежать из приюта, а после забраться на рыбацкие лодки. Возможно, это так же было какой-то уродливой фортуной, как та, по воле которой Санджи оказался на именно браконьерском судне, попавшем под облаву полиции и выплывшем в открытое море. Возможно, оказаться в этом доме и познакомиться с Зоро тоже было одной из нитей хитросплетений сучки-судьбы… только Санджи уже устал от этого. За последний почти год, - бог знает сколько на голой палубе в окружении разлагающейся рыбы, около месяца в палате интенсивной терапии, и два с половиной в больнице - в целом – все это было для него слишком. Может быть, во встрече с Зоро и было что-то судьбоносное, за что следовало зацепиться или, оттолкнувшись от чего, следовало двигаться дальше, но Санджи не хотел не за что ни цепляться, ни отталкиваться. Он просто хотел вернуть своему телу легкость, чтобы спускаться по лестнице, не цепляясь за перила обеими руками, и Зеффа, ставшего ему за это время отцом, рядом - и это сделало бы его счастливым. Но едва ли это можно объяснить немому мальчишке с зелеными волосами. К счастью, в комнате кресло стояло почти у самой двери, и Санджи сел в него, ощущая дрожь в ногах. Это было неприятно, однако, блондин отметил про себя, что дискомфорт от физических усилий стал, пусть ненамного, но меньше, чем хотя бы даже неделю назад. Санджи повертел головой, отмечая темно-зеленый мохнатый ковер и полнейшее отсутствие лишних предметов в комнате: кресло, шкаф и письменный стол - в большом помещении располагались отдалённо друг от друга. Было пусто и крайне неуютно, как в додзе из фильмов про боевые искусства, которые воспитатель включал по воскресеньям, если всю неделю воспитанники вели себя хорошо. Сбоку от кресла к стене была прибита полочка, на которой лежала без подставки белая катана, и стояла, отвернутая изображением к зелёным обоям, картинка или фотография в рамке. И больше ничего. Зеленая тоска. Блондин скосил глаза на Зоро, стоящего посреди комнаты, и изо всех сил постарался подавить растущее раздражение. - Меня, кстати, Санджи зовут, - заявил он, и не сумев сдержать себя, съязвил: - А свое, я так понимаю, ты мне не скажешь? В этом, собственно, и не было нужды, ведь Михоук упоминал имя сына в разговоре. Но Зоро не слышал этого, и вид его лица, опять буреющего от злости, приносил Санджи какое-то изощрённое удовольствие. Это было, как своеобразный бой: Зоро твердо стоял на ногах, а Санджи владел своим языком. Зеленоволосый, как и ожидалось, ничего не ответил, но, как только ему удалось совладать со своим гневом, он оглядел комнату. Санджи на мгновение растерялся, совершенно не представляя, что мог придумать сын Михоука, пока тот не достал блокнот и не вывел на нем фломастером что-то. "Зоро" - было написано на листе. Корявым почерком, но каллиграфией, достойной его возраста, однако это было не самое важное. - Значит, ты можешь писать, - задумчиво протянул Санджи. Что ж, это означало, что его импровизированную няньку не били по голове. В больнице, где лежал Санджи, была молодая женщина со шрамами на лице, - Синдри, попавшая в госпиталь после аварии, с тем, что врачи называли "черепно-мозговой". Она ходила по коридорам между палатами с потерянным выражением лица и пустыми глазами, и тоже не могла говорить. Но, что особенно запомнилось Санджи, она так же не могла читать и писать.* Синдри подолгу рассматривала названия отделений и номера этажей, пока кто-либо из персонала не находил ее и не отводил в палату, или хотя бы на сестринский пост. Конечно, Санджи совсем не разбирался в этом, но он подумал, что причина в молчании Зоро, должно быть, иная. Ведь Зоро понимал, что ему говорили, и даже умел писать, пусть иероглифы, выведенные его рукой, и были корявыми, но они вполне соответствовали, присущей для его возраста, неусидчивости и отсутствию желания прилагать к выведению закорючек чуть большие усилия, чем требовало простое владение ручкой. Возможно, почерк Санджи был бы таким же, если бы в приюте не били по рукам линейкой за кривые символы. Тем не менее, как бы там ни было, умел Зоро писать или нет, Санджи понимал: им не найти общий язык. Он никогда не отличался умением общаться с ребятами, и его последняя попытка дружбы с мальчишкой Курооби едва не закончилась фатально. Скорее всего, Зоро не был плохим ребенком: у него был багровый синяк на скуле, но он был внимательным и терпеливым, хотя такое поведение Санджи, которое он демонстрировал в ответ на предложенную помощь, не стал бы терпеть никто. Только вот, все это здорово смахивало на жалость. А Санджи подобного отношения к себе принять не мог. Он привык к тому, что более сильные дети обижают более слабых, он привык к отношениям вечной вражды и умел отвечать задирками на задирки. Это было проще всего, а жалость, демонстрируемая зеленоволосым, вызывала у Санджи приступы жалости к самому себе. Это было плохо: это требовало от него принять и признать свою практически беспомощность, в то время, как его гордость была не согласна мириться с этим. Если бы Зоро издевался над ним, относился к нему с пренебрежением или злостью, к которой Санджи привык, он бы огрызался в ответ и чувствовал бы себя легче. Блондин выплеснул бы все свои отрицательные эмоции и чувствовал бы себя в праве на это. А так он изнывал от желания сделать Зоро больно без малейшего на то оправдания, - это было плохо и бесчестно, и Санджи злился сам на себя. И эта злость, не имеющая другого выхода - усиливала причину своего возникновения. Санджи перевел взгляд на, всученный ему в руки, блокнот, на страницах которого зелёным фломастером было выведено имя человека, с которым ему предстояло делить одну комнату и один дом в ближайшем будущем, и захлопнул его. На картонной обложке были нарисованы цветные рыбки, и, совершенно не подходящие для рыбьего натюрморта, водоросли. Блондин тыкнул пальцем на обложку. - Смотри, - сказал он, едва сдерживая смех, - знаешь, как называются эти штуки? Зоро неопределенно пожал плечами, очевидно, предчувствуя подвох. - Это Маримо!!! Ма-ри-мо!!! Прямо, как твоя голова! Он захохотал, и зеленоволосый, уже не стерпев такой наглости, кинулся к нему с намереньем выхватить блокнот. Санджи не был в состоянии играть в "перетягивание блокнота", да и вообще не был в состоянии мериться силой, которая только недавно стала вновь наполнять его жилы. Но он поднял руки вверх, как помнило его тело, нужно было делать, чтобы не дать кому-то отобрать его игрушки. Но, когда пальцы Зоро сомкнулись на его запястьях, а сам зеленоволосый почти упал на гостя, в попытке дотянуться до блокнота, рука Санджи дернулась и задела полку. Послышался грохот: катана, лишенная поддержки, покатилась и леммингом сиганула с полки, задевая по пути и увлекая за собой фоторамку. Зоро зарычал и спрыгнул с подлокотника. Он бережно и почти любовно поднял с пола белый меч, а после, неуверенно, словно испытывал страх, поднял рамку. Когда последняя оказалась в его руках, он на несколько секунд повернул ее так, что Санджи разглядел уже знакомого ему зеленоволосого мальчишку и темноглазую девочку, с короткими волосами, рядом. И хоть Санджи не был уверен, но, похоже, в руках темноглазой была белая катана. Стекло даже не треснуло. - Смотри, все в порядке, и не нужно было нервничать! - преувеличенно бодро произнес Санджи, сообразивший, что повел себя не совсем верно. Но Зоро даже не обратил на него внимания. Он пялился на фотографию, будто до сих пор не верил, что стекло не было повреждено, и его руки дрожали. Блондину стало совестно. - Эй, прости меня, Маримо... - извинение со скрипом слетело с языка, говорить его было непривычно и нелепо, но Санджи чувствовал его необходимость. - Я правда-правда не нарочно. Зеленоволосый повернул голову в сторону блондина, и его зрачки, расширенные, как у кошки, выдавали неконтролируемую ярость. Санджи вновь попытался извиниться, но очередное "Маримо" было прервано звуком больше всего напоминающим сипение задыхающегося. Санджи успел испугаться и прижаться всем тельцем к подлокотнику кресла, прежде, чем разобрал в хрипе два слова: - ... хре-но-ва Зави-туш-ка... Зоро, по-видимому, тоже не сразу осознал суть произошедшего. Несколько секунд он продолжал сидеть с открытым ртом, а после, когда он сомкнул губы, глаза его были круглыми от удивления или испуга, будто он впервые за долгое время услышал собственный голос. Пугаться было чему: голос был страшный, под стать фильму ужасов (в моменты, когда в фильме звучало что-то такое, Санджи крепко зажмуривал глаза) скрипучий, хриплый и надрывный. Это был голос человека, который давно не разговаривал, давно не кричал и не плакал, и, вообще, не делал ничего для освобождения рвавших его изнутри эмоций. Санджи передернуло от понимания того, что этот голос не должен принадлежать ребенку. Зоро откашлялся, Санджи уставился на него исподлобья. Возникла неловкая пауза. - Зоро!!! - донеслось снизу, и зеленоволосый поспешно поднялся с колен, и, оставив оба упавших предмета на столе, стремительно покинул комнату, напоследок кинув на Санджи быстрый взгляд. В котором, кстати, не было ничего говорящего "пожалуйста, сохрани мою тайну". Это был быстрый зырк, лишенный эмоций, и чего-либо еще, что стоило выразить человеку, обнажившего только что свою тщательно оберегаемую тайну. Санджи подождал, пока шаги Зоро перестанут скрипеть по деревянным ступеням, и, сползя с кресла, придерживаясь стены, юркнул в не закрытую дверь. Он подошел к лестнице, и, спустившись на пару ступенек, сел, ухватившись изо всех сил, руками в резные брусья, державшие перила (не столько потому, что боялся возможного головокружения - случись оно, он свалится, проскользнув между планками), и выглянул вниз. В холле стояла и струшивала дождевую воду с зонта женщина внушительных размеров с тусклыми кучерявыми зелеными волосами. Она волне могла сойти за родственницу Зоро, хотя, как знать, может, так оно и было. У нее был широкий рот, растянутый в грустной, но приветливой улыбке. Она с почти материнской любовью обняла зеленоволосого мальчика за плечи своими широкими ладонями, и пробасила что-то мало различимое. - Спасибо, что пришли! Поздоровайся с тетушкой, как подобает, Зоро, - строго напомнил мальчику Михоук, вышедший в прихожую в чёрном деловом костюме. Маримо послушно склонил голову в вежливом поклоне. Напряжение, которое чувствовал Зоро вблизи отца, ощущалось физически, наверное, по всему дому (Санджи передернуло), до тех самых пор, пока Михоук, накинувший пальто, не покинул свою обитель. Плечи зеленоволосого заметно расслабились, но, когда он принялся помогать разбирать принесенные тетушкой, пакеты, он по-прежнему продолжал молчать. На адресованные ему женщиной вопросы Зоро отвечал знаками: кивал, либо безразлично пожимал плечами, и явно не собирался выходить из роли не говорящего, жизнью обиженного мальчика. Зеленоволосый заметил его, когда возвращался в прихожую подобрать выкатившуюся из пакета, луковицу. Заметил его, разумеется, молча, на несколько секунд установив прямой зрительный контакт. Блондин вдруг понял, что он, наверное, ждет, что теперь Санджи сдаст его, и, гордо вздернув подбородок (так, чтобы Зоро видел), отвернулся. Ха! Пусть подавится своим секретом, Санджи не собирается выдавать чужие тайны. Но он был лжецом, и Санджи почувствовал, что неприязнь к зеленоволосому обострилась. Еще с момента осознания того, что Курооби обманом завел его на рыбацкую лодку, а сам смылся, оставив блондина на растерзание дальнейших обстоятельств, Санджи не любил таких людей. Он допускал, что у каждого могут быть причины для лжи, и мог смириться со всем, если это, конечно, никому не вредило. Но Зоро лгал своему отцу, и, тем более, он лгал этой женщине, которая относилась к нему так хорошо, и, без сомнения, беспокоилась о молчаливом мальчике. Вне зависимости от своих причин, Зоро вел себя, как эгоист: обманывал, вынуждая эту добрую женщину переживать, а этого простить Санджи никак не мог. Это и стало "причиной для ненависти" номер один. * Санджи не прав. Конечно, повреждения мозга, влекущие за собой невозможность говорить, часто сочетаются с невозможностью читать и писать, но не обязательно. Однако, здесь это совершенно не важно xD