Нежность в режиме online

- Какой же ты эгоист!.. – восклицало сердце, когда хозяин презрительно фыркал, пробегая взглядом по строкам её сообщений. А он ничего не мог с собой поделать, и в ответ только пожимал плечами. Он читал её письма исключительно по утрам, а ночью, устав от фарисейских журнальных улыбок и громких слов, бежал ото всей этой грязи и прибегал к ноутбуку, в котором хранились чистые письма незнакомки. - Меня ещё никто так не целовал. “Ведь ты выдумала этот поцелуй”. Переспать с ассистенткой, забыться в музыке, разбить чашку, искупаться в ледяном бассейне, купить часы, ответить дерзкому журналисту, разбить вторую чашку, увильнуть от ответа, переспать с японской телеведущей, погасить свет, жмуриться на прожектора, сотню раз за ночь выброситься в окно, пустить кровь левого виска, утонуть в ночи огненного города, не пережить похмелье, разбить чашку, переспать с ассистенткой… - Никогда не останавливайся… Он смотрит в тусклые глаза тела, которое извивается под ним в сладостной истоме. В глазах играет страсть, а на губах нет ничего, что нельзя назвать лживым или что не исчезнет с пришедшим рассветом. В этих стонах нет ничего искреннего и настоящего, кроме остервеневшей похоти (но что может быть искреннее?). И теперь все женщины равны по данным параметрам. Теперь они сами играют роль соблазнительных капсул. - Прошу тебя… Его движения яростны, зубы – стиснуты. В голове даже не промелькнула мысль, что телу, лежащему под ним, может быть больно. И собственное безразличие ему противно до тошноты. Небо ночью ложится на горячие плечи, мурлычет, прохладной влагой расползается по коже и шепчет убаюкивающее «Ты всё ещё жив…». Жив, а все эмоции, всё сострадание и жалость, все те чувства, что делают человека человеком, - исчезли. Осталось только одно – самое главное и острое из них – боль. Теперь он существо – существо, потерянное в близком, но чужом городе, существо, в котором слились окровавленное потерями прошлое, самобытное настоящее и размазанное, будто помада на щеке, будущее. Он противен самому себе. Перед зеркалом отворачивается, скрипя зубами и жмурясь; всякая фотография теперь не кажется божественно красивой - теперь он видит - теперь! - сидящего в его же глазах демона, а тот, лишь на миг поймав взгляд, прилипает серой тенью, и смеётся, и хохочет, и ревёт над ухом, и бьёт в ребро невидимым тяжёлым кулаком… Изголодавшиеся чёрные псы бросались к нему, но натыкались на армию - армию, отчаянно защищавшую свои мечты и своего предводителя, армию, которая ещё не знала, что там, позади, их белокрылый идол предаётся самому жалкому из смертных грехов, и видит его в тревожном сне, и погибает после каждого выдоха, и горит, горит, горит… А после проглатывает «Не верьте мне, не верьте» и шумно выдыхает в микрофон отчаяние, и поёт о вере, которую потерял. Многотысячная, многомиллионная, неисчислимая простыми знаками толпа бьющихся в музыке, как в стакане со льдом, сердец - Господи, помоги ему поднять взгляд на них и не отвести, только бы не отвести! А иначе ведь поймут. Почувствуют. Увидят, в конце концов, изжёванный дух, представший перед ними в свете прожекторов, вознесённый на пьедестал во времена силы и мужества, но сейчас... заслуживающий ничего. Пустота в блеске софитов, тень с растерянной улыбкой, потерявшаяся на фотоальбомном листе... Он RE: Иногда мы не замечаем, насколько быстротечна эта жизнь. Мы спим, едим, слушаем кого-то и разговариваем с кем-то. Снова спим. А она продолжается. Ночь дарит ощущение некой защищённости, остановившегося времени, но на самом деле она – самая коварная женщина в мире. Она никогда не спит. Чьи-то растерзанные в кровь губы и чувства, опустошенные глаза, накладные ресницы, идеальные ногти и отретушированные груди, сладкие слова и горькие мысли, дневные улыбки и слёзы по ночам – женские портреты в его голове смешивались в комок чудовищной красоты и божественной боли. Со временем они перестали вызывать у него отвращение, но вызывали жалость – непозволительное недочувство, недоэмоцию, которая в отношении к женщинам может быть фатальной на оба фронта. Иногда они мололи настолько откровенную чушь, что он невольно задумывался: а не истребил ли мир всё то прекрасное, что было в женщинах раньше? Смогла ли бы эта блондиночка в синем платье повести за собой свой народ и быть сожженной на костре за собственную храбрость? Или отправилась ли бы эта жгучая брюнетка с красными, как вино, губами, за своим возлюбленным на тот свет, бросив вызов морали, полиции и Библии? И что они представляют собой, если не пустые флаконы, мечтающие о том, что было загадано ранее? Конечно, таковыми были не все. Но эти самые «не все» старательно обходили его стороной, будучи то замужними, то далёкими, то слишком юными или слишком зрелыми. Он чувствовал себя омертвевшим человеком с буйным пульсом. И если раньше спасением были те, кто в него верит, то сейчас они стали преградой перед воскрешением. - По крайней мере, ты знаешь, что проживаешь эту жизнь не бессмысленно. Это очень многого стоит. – Щёлкнул фотоаппарат Терри Ричардсона. Вспышка. Не бессмысленно. Конечно, не бессмысленно. Он проживает эту жизнь для других, меняя людей, их мнения, их цели, их пути… - Вы хотите обзавестись семьёй, Джаред? Журналисты любят этот вопрос. Он у них идёт сразу после «Вы ещё не нашли спутницу жизни?». Нет, он не готов ни к тому, ни к другому. Мало того – никто не готов. Он видел: многие попросту не замечают, что когда он не ищет свою родственную душу, а тратит время на творчество, сотни других благодаря его музыке и словам обретают самых дорогих людей в своей жизни. Не замечают, что когда он и думать забывает о женитьбе, на его концертах встречаются, чтобы прожить остаток своих дней вместе, одинокие сердца. Многие не замечают и того, что когда он не планирует завести ребёнка, а срывает горло на очередном концерте, кто-то благодаря его религии становится самым счастливым отцом в мире. Многие этого не замечают, но это так. Он RE: Мы вдвоём здесь, да? Да… И это один из многочисленных плюсов виртуального общения. Мне не хочется никого видеть, но ты нужна мне. Кажется, я вот-вот сорвусь и вгрызусь в чью-то глотку. Чувствую себя кровавым куском ненависти и раздражения. Но знаю, что после этого состояния снова придёт бессилие и опущенные руки, и покрасневшие глаза, и скованный штиль. Мне так это надоело. Я устал. Она RE: Я борюсь с желанием как-нибудь помочь тебе и страхом быть растерзанной твоими же зубами. Все люди устают. И совсем неважно, кто они, почему они и зачем они. Каждый человек чувствует боль, упадок сил… У всего этого даже нет рамок!.. Грустно, правда? – даже для любви люди придумали рамки, но для боли – не в состоянии. Ненавидеть её слова и излишнюю доброту! Как глупо, как нелепо!.. Он RE: Ты когда-нибудь чувствовала боль? Она RE: Да. Настолько сильную, что иногда мне кажется, будто она поселилась в моём доме и никогда его не покидает. Порою боль становится тише, и мягче, и незаметнее, но только затем, чтобы снова проснуться. Он RE: Значит, ты и впрямь меня понимаешь.