Глава 10 - Монохром
1 мая 2014 г., 00:11
Он
RE:
Расскажи мне о детстве. О родителях. О первых воспоминаниях и о первой влюблённости – о, о ней обязательно!
Три предложения глядели на неё в немом ожидании, хлопая жидкими ресницами. А она, в свою очередь, от них отворачивалась.
О детстве. Рассказать о детстве – настоящее мучение. Пора, когда ты беззащитен до очарования и силён в своём незнании. Пора, когда первые впечатления – основа, которую спустя года не вытащишь из-под груды опыта, как не старайся.
Она постучала по безбожной клавиатуре своими аккуратными пальчиками. Задумалась. Глядела отсутствующе на три предложения – ах, дьявольские предложения!.. Им бы быть словами – теми, что из губ набухшими розами – а они молчат, закутавшись в монохромный контраст, на мониторе.
Она
RE:
Меня вырастила мама (звучит, будто речь идёт о каком-нибудь фикусе). Отца я не помню. Не знаю. Не ведаю. Он ушёл от нас сразу же после моего рождения.
Ужасное чувство – боязнь собственных генов. Маленьких волевых существ, которые пугают меня своим могуществом. Хотя бы: когда я нервничаю, повожу плечом. Точно так делал и мой отец – незнакомец, принесший в дар моей матери божественный материал. Иногда становится не по себе: а вдруг однажды во мне проявится что-то, что было присуще и ему? Гены – привитые страдания, насмешливый дар природы.
Она помолчала.
Мама воспитывала меня одна. Молодая, глупая и подрезанная на корню молодая женщина. Мне кажется, она до сих пор давит в себе неприязнь то ли ко мне, то ли к своей первой любви, из которой я создана. Она ненавидела свою первую любовь, добровольно обожествляя её в образе своего ребёнка.
Потом я росла. А мама окунулась в работу, изредка показываясь, чтобы посмотреть, не идёт ли ей навстречу её любовь – одна единственная, настоящая. Она видела её несколько раз. Она видела любовь, я – сущих дьяволов, стремившихся нарушить наш покой.
Первый, наверное, любил маму. Нет, нет! Не может мужчина, любя женщину, не любить создания, подаренного ей небесами! Он только притворялся, только притворялся…
Я плохо его помню. Фрагментами. У него не было одной ноги, а злоба будто компенсировала это.
Он подстрекал маму наказывать меня самыми болезненными методами за самые невинные провинности. Когда она соглашалась и наказывала меня, он наблюдал за этим, сидя на кресле и улыбаясь. Улыбаясь. Улыбаясь. Я иногда спрашиваю себя: видела она эту его улыбку? Как могла она целовать эти губы, что растягивались в зловещем восторге при каждом ударе, что приходился по телу ребёнка? Но спросить об этом у неё я не решилась.
Он жил с нами чуть более полугода. В конце концов, мама начала сомневаться в правильности своего выбора.
Ему стало мало того, как наказывает меня мать. Он считал нужным применять собственную методику воспитания, оставляя меня на всю ночь сидящую в углу на коленях. Он просыпался каждый час, чтобы встать с кровати и проверить, не поднялась ли я с колен или, не дай бог, отправилась спать. Если такое случалось, он бил меня. Такое случалось около трёх раз. Начиная со второго, эти его удары в целях воспитания уже казались самым что ни на есть избиением.
Когда на моей коже начали проступать синяки, мама одумалась. Её чудовищные чувства выпали из её головы, сердца и… души (?), и она выгнала «возлюбленного» из дома. Позже она обмолвилась, что чувствовала себя марионеткой и совершенно не понимала, что происходит в её доме.
Я пропущу следующие пять лет, чтобы не растягивать воспоминания.
Спустя пять лет в наш дом пришёл мужчина. Он был «красив, обаятелен и самодостаточен», как любила говорить мама в телефонную трубку своим подругам, скрупулезно выстраивая в их фантазии образ идеального мужчины, сошедшего с обложки журнала какого-нибудь мужского одеколона.
Но, если честно, мамины рассказы мало отличались от правды. И, несмотря на то, что сперва я решила держать оборону, помня былой опыт с отчимом, этот человек мне понравился. Тогда же я записала в дневник, что хочу, чтобы он был моим отцом.
Правда, даже через год их сожительства мама не решалась принять его предложение – и сама удивлялась своим отказам. Удивлялась и я, и её подруги. Уже потом все мы поняли, что было «не так» в этом мужчине. Он был слишком идеальным. Будто манекен со внешностью Ален Делона, чувством юмора Чарли Чаплина и кошельком Кеннеди.
Тогда же я осуждала маму за её нерешительность и всяческими способами пыталась доказать ей хотя бы то, что не будет для меня отца лучше, чем он. Мы гуляли вместе, он учил меня кататься на коньках, водить его Форд. Горнолыжный курорт, поездка на море, рыбалка, экскурсии, посещения музеев, выставок, концертов. Словом, в какой-то момент он стал проводить времени со мной больше, чем с мамой.
Мне было одиннадцать, когда он поцеловал меня. До этого он часто целовал мои щёки, лоб, волосы, но в тот день поцеловал губы. По-настоящему. Знаешь, по-настоящему. Это даже не было порывом – хотя вряд ли меня бы это успокоило тогда, в мои-то одиннадцать. Это был самый настоящий поцелуй.
Меня начало тошнить. Я убежала и заперлась в своей комнате.
Мы резко сократили совместное времяпровождение. Он даже пытался поговорить со мной и как-то оправдаться, но я, чтобы избежать неприятного разговора, бросала «Всё в порядке». Мама нашего обоюдного холода не заметила.
Прошёл месяц. Я даже убедила себя в том, что это было не то сном, не то выдумкой, не то плодом моей «разыгравшейся фантазии», как любила поговаривать мама (она действительно так много говорит?). И, чтобы окончательно убедить себя в этом, я попросила отправить меня на неделю пожить с бабушкой.
Спустя неделю я вернулась домой. Он снова стал моим отцом. Ровно до следующей ночи.
Но здесь я прервусь, так как: А) не хочу говорить на эту тему – по крайней мере, сейчас; Б) ты просил рассказать меня о моей первой влюблённости.
С первого класса я сидела за одной партой с Генрихом. Он был моим лучшим другом.
Я плохо его помню, если честно. Черты его лица размазались, но я могу сказать, что он был худощавым мальчишкой со звонким голосом и острой линией подбородка и скул.
Бывало, я сбегала из дома, чтобы прогуляться с ним ровно до беседки у небольшого озера, в котором раньше плавали жирные лебеди, которое уже иссохло под знойными лучами. В той беседке мы впервые поцеловались. Ну, как поцеловались… Скорее легонько соприкоснулись губами, а после держали друг друга за руки и молчали – так, нам казалось, это было многозначительно и важно для двух горячих юных сердец.
Потом мы с Генрихом вздумали взрослеть. И в возрасте десяти лет я всё ещё выглядела нецелесообразным ребёнком, а он слишком рано начал развиваться. Словом, общение сократилось.
Когда же мы с ним совершали одну из редких на то время прогулок, мы встретили нескольких варшавских интеллигентов, думающих, что им всё позволено. Они избивали Генриха, а я ничего не могла поделать. Просто плакала. Вокруг были люди – боже, были люди! – но никто из них не помог. Никто. Безразличные маски с тряпками на теле – вот кем они были, но не людьми.
Потом Генриха отвезли в больницу. Оказалось – ничего серьёзного. В коридоре мы попрощались и договорились встретиться на следующих выходных. Он за что-то извинился.
Мы не встретились. Больше не было у нас совместных прогулок, беседки у озера, нежных объятий и поцелуев. Просто в тот день, когда его избивали, а я ничем не могла ему помочь, мы оба резко повзрослели. И больше не могли любить друг друга так, как раньше.
Вот, теперь ты знаешь о моей первой влюблённости. Теперь ты знаешь обо мне. Напиши, как всегда, когда захочешь, а я обязательно отвечу. Но сейчас я пойду спать.
Если прочтёшь это вскоре – поцелуй меня в висок, пожалуйста. Мне это просто необходимо.
Привет.
