Нежность в режиме online

Отель был «первоклассный», но от того не менее прозаичен. Может, это у него с годами выработалась привычка к роскоши, а, может, отель и впрямь не отличался креативом. Только заходишь внутрь - бросается в глаза золотоволосый портье, заранее предупреждённый о статусе новых посетителей и натянуто улыбающийся – не то улыбка, не то судорога. Потом он шуршит ручкой, выцарапывая дрожащими руками – видно, недавно работает, - имена «гостей, которых в нашем отеле всегда ждут с нетерпением и радостью». В рекламе ещё упоминалось, что постояльцев обеспечат чудесными блюдами, приготовленными каким-то знаменитым поваром из Мексики, круглосуточным баром (в рекламе не говорилось, что даже проверенный Шенноном киршвассер здесь будет «на троечку»), а также чистые и уютные номера. Не помнил он только того, что посетители, направляясь поздно вечером в свой номер, могут встретить остробородого мужчину, который предложит «цивилизованные развлечения с прекрасным полом за символическую плату». Конфиденциальность включена. Добравшись до своего номера, он по старой, но ещё незамеченной привычке оказался у ноутбука. Потом они переместились на роскошную, громадную в своих объёмах кровать (видимо, развлечения с прекрасным полом всё же были включены, просто в рекламе он этого как-то не заметил) и погрузились в прочтение письма, отправленного ею накануне. Каждое прочитанное слово вонзалось в кожу острым лезвием и растворялось тёплым ядом. Построенный образ – образ девушки с восковой душой, восковым телом, восковым сердцем – твердел на глазах и принимал облик чего-то всё ещё невразумительного, но отчаянно крепкого, чудовищно слабого. Цепким взглядом он добрался до «Ровно до следующей ночи». Четыре слова в своём разрушительном контексте обхватили его горло крепкими пальцами. Своеобразная гарантия того, что виртуальный друг не покинет её хотя бы из-за жажды к продолжению этой истории. Он слегка улыбнулся – со стороны это казалось нервным содроганием уголка рта. Слова налетели на него беспощадным вихрем – внезапным, настойчивым, необратимым. Для первого знакомства с её прошлым это было, пожалуй, немного слишком. Он не расхаживал нервно по комнате, не перечитывал письмо, упиваясь каждым словом, как, бывало, делал это раньше. Он лежал тяжёлым телом на огромной кровати, раскинув руки в стороны, и смотрел в гущу потолка – такой высокого, визуально далёкого, недосягаемого и давяще белого. Одноногий отчим. То ли очень строгий родитель, то ли плавный в своих намерениях маньяк. Побои на её детском теле, которое он никогда не видел, так ясно сейчас вставали перед глазами. И детские слёзы в подушку – ах, они обязательно были! – звенели серебряной россыпью в ушах. Одинокая в своей надежде мать, закрывающая глаза на всё, что происходит с маленьким существом, внутри которого плещутся её гены, её кровь, черты лица которого напоминают её же (наверное – ни ту, ни другую женщину он не видел, так как кое-кто умудрился столь мягко отклонить просьбу отправить свою фотографию, что он осознал этот печальный факт только сейчас) черты лица. Красавец-отчим – эталон мужской красоты и хитрости, решившийся обзавестись скромным гаремом, не выходя за пределы одного и того же дома. Последний больше других волновал его. Он даже пытался представить этого Ален Делона с влажными губами и Фордом – и каждый раз мышцы непроизвольно напрягались, а зубы скрежетали, ёрзая по эмали друг друга. Происходило это не из-за вдруг пробудившейся ненависти к педофилам (хотя доля правды есть и в этом), и не из-за всепоглощающей ревности – о, читатель, не в ней! – а скорее в злобе на «героя её истории», которую она лёгким взмахом руки явила перед ним на мониторе. Раньше истории этой не было, не было и таких явных, таких важных и громоздких для восприятия «персонажей жизни». А он был, согласитесь, самым громоздким, этот Ален Делон. Хотя, если ревностью можно наименовать тот лёгкий осадок зависти по отношению к этим их прикосновениям, поцелуям и «ровно до следующей ночи», то да, он ревновал. Ревновал к возможности их телесного контакта – хоть и знал, что именно его невозможность делает их значимыми друг другу. Был ноябрь; ветер был по-осеннему зол, беспощаден. По приказу метеорологов погода выбивала стёкла простуженным дыханием где-то в Корее. Окна отеля дрожали под натиском невесомой атмосферной туши, что билась в предзимних судорогах вне стен. Ему снился невероятно глупый, по-своему прекрасный и болезненный сон. Он стоял посреди тёплого лета; рядом находился красный Форд (или алое размытое пятно, напоминающее автомобиль). Он всё пытался открыть дверцы машины, в которой безликий Ален Делон сжимал в объятиях красивого ребёнка; но ему это не удавалось. А когда удалось, он по щелчку подсознания сам оказался обладателем хрупкого тельца, которое всё пыталось увернуться от его настойчивых поцелуев. Вслед за тем он медленно и мучительно убивал Ален Делона, держа того за волосы и заставляя его мужественный широкий лоб спотыкаться о кору ближайшего дерева. Но, несмотря на обильные потоки крови, Ален Делон продолжал смеяться и мысленно целовать безропотное сердце девочки. Он проснулся в холодном поту; сердце вырывалось, налегая всей мощью. Какой глупый сон. И болезненный – увы, самые яркие сны – болезненные. Они подтверждают, что если не тело, то подсознание наше заражено. А ребёнок – та девочка из сна, которую он целовал, обнимал, удерживал в своих неестественно больших руках, - была красива ровно настолько, чтобы он поверил в её существование. Ради этого эльфоподобного призрака можно было пожертвовать спокойствием ночи, грацией мысли. В ту ночь он твёрдо решил, что там, в Польше, за ноутбуком его письма дожидается именно это сказочное создание – пусть и повзрослевшая его версия. Он RE: Ты снова мне приснилась. Как рад я был встречи с тобой – хотя бы во сне, в этом душном, безграничном, ненастоящем мирке. Я тебе снился? Когда-нибудь. Если нет – я у тебя в долгу. У меня здесь случилась ночь, поэтому пишу быстро, и не дублируя в голове слова – утром и не вспомню, наверное. Хотел только сказать спасибо. Никогда мои сны не были так безвольны и красочны, чудовищны и красивы, как после знакомства с тобой. …Завтра и не вспомню… Потом он уснул на краю кровати; снов больше не было. Утром с досадой обнаружил отправленное ей сообщение от сонного животного, нагло вравшего о неповторимости сна и едва ли не проворонившего того, с каким ликованием он упивался её пружинистым телом там, в густых дебрях сна. А она, как обычно, растоптала эти его восторженные, но всё же вульгарные словечки взмахом длинных ресниц и звонкими щелчками клавиатуры. Он так думал, во всяком случае. Конечно, все предыдущие события чередовала вереница следующих, более значимых и, что называется, судьбоносных; но именно это письмо, это отправленное спросонья сообщение опьянённого эмоциями художника-абстракциониста, являлось до скромности прозрачным и никем не замеченным, но крайне важным звеном.