Серебро чахнущих звезд

Розовые сопли – не мое амплуа, увы и писать я не особо умею и стремлюсь. Однако, это присутствует. Местами. Ночь, прекрасней которой, наверное еще не было со времен сотворения мира, не внушала Эроту хорошего настроения. Он с каменным лицом наблюдал за парой, чье уединение оказалось нарушено. Но бог не чувствовал себя виновным. Он едва сдерживался, чтобы не сделать нечто такое, что может прервать яркие объятия, заглушить страстный шепот. Неприязнь, терзавшая сердце, с каждым мгновением становилась все сильнее и заставляла испытывать боль. Неужели ему, древнейшему богу, на роду написано ошибаться в людях? Дионис оказался слабым и не видящим дальше своего носа. Алкей будет врать юноше, используя его, пока не надоест, а потом предаст позору, который можно смыть только кровью. Эрот не проронил ни слова, не двинулся с места до тех пор, пока рассвет не уронил свои первые лучи на землю, заставляя покров ночи сгинуть. Свет нового дня пугает лишь тех, кто придается нечестным и порочным забавам и делам. Дионис и Алкей, словно тени, растворились среди домов, спеша укрыться от посторонних глаз. Но, Дионис, как бы не скрывался, не сумел избежать внимательного, мрачного взгляда. Орест был вынужден проснуться до рассвета, дабы помочь отцу в его нелегком гончарном деле. Юноша с самого малого возраста любил наблюдать за тем, как ловкие, сильные руки отца создают из неприглядного кома глины тонкий, словно виноградная лоза, сосуд, который страшно и в руки взять. В его мастерской всегда пахло сыростью и землей и несмотря на жару, там всегда было прохладно. Поначалу ему доверяли лишь таскать и месить глину, но потом пришлось приладиться и к мастерству отца. Ведь год от года Мекистей не становился моложе и теперь ему требовались помощники. Орест не отказывал, испытывая уважение к труду гончара, однако его самого куда больше привлекало времяпровождение среди своих сверстников, готовясь к тому, что бы покинуть отчий дом и посвятить время военной службе. Пытливый ум и молодое тело требовали как можно больше информации и действий, а среди горшков да амфор многому ли научишься? А посему Орест часто сбегал из дома под видом поручений от матери, но этим утром даже притворяться не пришлось: отец сам отправил его за глиной и песком. Нести тяжелую посудину, даже еще и неудобную, было совсем непросто и Оресту пришлось остановиться, что бы хоть немного размять сведенные судорогой мышцы. Он присел в тени одного из домов, наслаждаясь прохладой. Почти совсем рядом, не замечая ничего вокруг, прошли двое юношей. Один из них, в котором Орест узнал изящного Диониса, трогательно прижимался к высокому спутнику, а тот, в свою очередь, обнимал юношу за плечи. Оба шептались, словно стыдливые нимфы на лесном озере, а затем, убедившись, что никто их не видит, принялись лобызаться с такой страстью, словно виделись в последний раз. Орестом овладела такая злость, что захотелось выйти из тени и дать любовникам узреть, что их тайна раскрыта, но разве он хочет огорчить Диониса, который запал ему в сердце? Юноша наверняка не готов быть разоблаченным именно сейчас. Самое лучшее – подойти к нему позже и объясниться наедине. Дождавшись, когда оба разбегутся, прячась от утренних лучей, Орест поднялся, едва не забыв о своей ноше, поникший и задумчивый он направился домой, где заслужил выговор отца за столь долгий поход. Избавившись от навязчиво внимания родителя, юноша, уже ближе к полудню, подошел к дому Диониса. Сомнения делали отчаянно сложным каждый шаг, но на счастье показался и сам друг, тут же поспешивший узнать, в чем дело. - Не ожидал тебя увидеть. Но разве ты не должен быть в эфебии? - несмотря на беззаботность голоса, Орест видел, как напряжен юноша. Не хотелось думать о том, как возлюбленный провел эту ночь. Слишком много сил было положено на невозмутимость. Вопрос заставил растеряться, ведь Орест уверял отца, что обязательно посетит занятия. Отмахнуться от гласа совести не так уж и легко. Начинать разговор тоже было задачей непростой и оттого Орест долго молчал, заставляя Диониса нервничать. - Я видел тебя сегодня утром с…. Дионис отшатнулся и страх в его глазах заставил Ореста пожалеть о сказанном. Разве не он хотел не смущать мальчика? Но страх быстро прошел. Юноша выпрямился и гордо вздернул подбородок. - Мне позволено. Шестнадцать лет – достойный возраст, что бы завести поклонника. Никто не осудит этого… Неуверенный голос так не соответствовал с горделивой позой, что заставил помимо воли усмехнуться. - Иначе, вы бы не прятались ото всех, словно испуганные птицы. Дионис залился краской и зло взглянул в глаза друга. - Ты, может быть, чего-то хочешь от меня? Я всегда думал о тебе хорошо, но теперь убеждаюсь в обратном. Ты просил меня стать твоим когда-то. Может быть, тебе хватит одной ночи? Собеседник замер, сраженный таким выпадом. Дионис всегда казался беззащитным, и его оружием всегда было слово, которое разило без осечек. Но сейчас оно было жестоким и не несло в себе ни крупицы правды. У страха глаза велики. Орест схватил юношу за плечи и несильно встряхнул. Заглянул в глаза, дабы увидеть там блеск зарождающегося безумия. - Что ты говоришь, глупец?! Разве я пойду на такое, что бы завоевать твое расположение? Не падай в моих глазах еще ниже, Дионис. Ты отдал себя тому, кто даже не был удостоен проверки… - Разве моя жизнь принадлежит тебе, что бы распоряжаться, как можно, а как нельзя? – холодный, словно воды Стикса, голос заставил отпустить хрупкого Диониса. Орест опустил голову. - Нет, но я ведь хочу видеть тебя не боящимся и страшащимся своей собственной тени. Любовь – не то чувство, которое надо скрывать. Только похоть не имеет прав выходить на свет. Губы златокудрого эфеба задрожали. Он был готов заплакать от справедливости сказанного. Но ведь речи Алкея внушали столько высокого чувства, благодарности за ласку и любовь, что невозможно было не довериться. Но разве он сам не понимал, что благосклонность юного любовника надо заслужить, а не соблазнять, пользуясь неопытностью? Вдохновение нового дня испарилось, словно туман, оставив лишь холод неправды. Оба юноши смотрели друг на друга, не находя слов. Эрот со снисходительным интересом слушал беседу двух молодых людей. Забота Ореста о Дионисе пробуждала в нем странную тоску. Бог всегда находился на месте зрителя, лишь со стороны наблюдая за чужими чувствами. Но ему доводилось испытывать страсть, влечение, но ни заботы, ни искреннего интереса… Возможно, ему это было и не нужно вовсе, но разве его идеала не должен был обладать и этими качествами? Дионис был слаб, отчего интерес бога к нему поутих, но вдохновленное восприятие правильного, открытость, смелость во взгляде Ореста являли собой образец юноши в себе уверенного, который не поддастся первому мимолетному желанию. Он так уверенно говорил о том, что чувствует, не таясь, не опускаясь до низкой лести… Это не могло не вызвать к нему искренной приязни. - Ты никогда не был постоянным. Хорошо, что ты не успел вмешаться в жизнь этого мальчика… Эрот и головы не повернул, когда позади него возникла Афродита и покровительственно опустила ладонь на плечо, ощущая, как напряглись покатые мышцы. - Нет, успел – выдохнул Эрот, не сводя взгляда со стоящих рядом молодых людей. – Я мог бы отговорить его от свидания с Алкеем, но не стал этого делать. - Тогда почему не помешал? Разве не знал, как все будет? - Знал, но надеялся… На что-то. - Это всего лишь человек. Эрот направил потемневший взгляд на свою спутницу, точно бы это она виновата во всем. Но затем вздохнул. - Да, всего лишь человек. Но рядом с ним стоит тот, кто в нескольких шагах от бога. Богиня с интересом посмотрела на темноволосого юношу. В отличие от притихшего и поникшего Диониса, который был придавлен своей виной и стыдом, словно колонной, Орест являл собой идеальный образец взрослого юноши, который знает, о чем ведет речь, знает, чего хочет в этой жизни. Орест не метался из стороны в сторону, идя прямо, не размениваясь на мелочи. - Ты говоришь так лишь сейчас, но придет время и он тоже совершит ошибку, и окажется у тебя в немилости. - Я готов положить на поиски вечность – резко отозвался Эрот, недовольный сложившимся разговором. Он не терпел неудач и не отличался терпением или умением прощать. - Ты был так уверен, когда говорил о безупречности этого отрока… - Я не хочу выслушивать наставления. Оставь меня…. Афродита не стремилась навязываться, но и старалась не допускать игр с чужими чувствами. Зная Эрота, она боялась, что он захочет переделать все по-своему. Но разве могла она разубедить упрямца?