Отбросы гнева

Листья одинокой стайкой забились в пространство между дверью и ступеньками. Их пожухлый вид и мертвенная бледность только больше опускали настроение. Слегка встревоженный взгляд блуждал меж листьев, выбирая самый замученный, самый выцветший, самый ободранный и несчастный листок. Рядом снова стояла эта ненавистная трость. Нет ничего хуже… Свобода передвижения снова превратилась из абсолютной в крайне ограниченную, со скоростью, не превышающей черепаху с подбитой передней правой лапой. И так проходят дни последних двух недель. Джон Ватсон сидит на крыльце или в гостиной и ждет. Ждет, когда же домой вернется его драгоценный друг. Друг, не давший ему умереть в тот злосчастный вечер на пороге дома. Он уходит рано утром, пока доктор еще спит, возвращается поздно ночью, когда Джон уже успевает задремать в кресле. И так изо дня в день. Две недели. Две чертовы недели. Ни одного слова. Ни единого слова они не проронили друг другу с тех пор, как Джон смог самостоятельно встать, пройтись и одеться. «Над чем он работает? Что замышляет? Почему так старательно скрывается от меня?» — каждый день проносилось в голове Джона по сотни и тысячи раз. Шерлок скрытничал, а это не означало ничего хорошего. Выудить этого хитреца нереально: телефон вечно недоступен или переадресует на автоответчик, где оставлена тонна сообщений, Лестрейд подозрительно молчит и всяческими способами уклоняется от разговоров. Майкрофт… Что-то мучительно тяжелое сразу сдавливало Джона изнутри при мыслях о Холмсе-старшем. Вот только он никак не мог вспомнить, что именно. Конечно, ему никогда особо не симпатизировал этот самодовольный Мистер Контролирую Все На Свете. Но сейчас он вызывал бурю ненависти и желание убивать. Убивать так бесчеловечно, как только могли в Афганистане, где реки крови и жестокой насильственной смерти пропитали все. Джон мучился. Он вял и засыхал на корню. Еще не успев даже сорваться и рухнуть в последнем полете вниз на промозглую мостовую. Шерлок что-то знал, но тщательно скрывал. Даже в те первые дни, когда Джон очнулся, он ни слова не проронил о случившемся. Лист, поднятый вихрем ветра, мягко спланировал на ботинок Джона, прочно обосновавшись на шнурках. Вот он. Вот кого так долго высматривал Джон. Он стал таким. Таким же выцветшим, таким же одиноким и далеким от своих собратьев на ступеньке. Джон смотрел и горевал. Смотрел и жалел. Жалел их обоих. Таких потерянных и оторванных внезапный порывом ничего не подозревающего ветра…