Отбросы гнева

Джон с трудом приоткрыл глаза, это оказалось практически непосильной задачей. Взгляд никак не мог сфокусироваться. Попытался пошевелить рукой — словно свинцом налита. Кисти и плечи ломило, при малейшей попытке напряжения ноги отзывались тупой болью. Даже шеей шевельнуть было невозможно. Губы пересохли, горло драло, мучила невыносимая жажда. Он снова закрыл глаза. «Надо собраться с силами. Что вообще произошло? Меня будто через мясорубку пропустили, даже шевельнуться не могу. В голове во всю бьет набат, сплошной туман… — думал доктор. — Надо позвать кого-нибудь», — с этими мыслями он решил попытаться сказать хоть что-нибудь, но из чуть открывшегося рта вырвалось лишь неразличимое «мпршчжзк». Джон был слишком слаб. Оставив тщетные попытки вызова речи, он расслабился. В тот же миг он почувствовал слабый укол в руку, и через несколько минут Морфей снизошел на его уставшее и измученное тело и сознание. Доктор забылся крепким сном. *** После того, как Джим ушел, Шерлок еще долго стоял в нерешительности рядом с Джоном, лежащим на постели. Он долго смотрел на его лицо: ничего не менялось, лишь застывшее выражение боли и мольбы о помощи. Сделав глубокий вздох, он закрыл глаза, на мгновение задержал дыхание и медленно освободил легкие от воздуха, который, как ему казалось, нещадно сжигает его изнутри своей душной и напористой концентрацией. Это помогло: сознание очистилось, в голове созрел четкий план действий. Как бы Шерлок не хотел отрицать, но он явно был выбит всей это ситуацией из его привычного ледяного безэмоционального бытия. Этот эпизод он запомнит и еще не раз к нему вернется, как к одной из основных отправных точек. Итак, недопустимо было причинить боль доктору, так как, видимо, именно болевой шок заставил его отключиться. Именно поэтому сначала Холмс ввел доктору болеутоляющее. Немного подождав, пока состав подействует, он осторожно переложил Ватсона ровнее, расправил его руки. Закатав рукава свитера и рубашки, он обнаружил кровавые подтеки на запястьях — его руки стянули жесткой бечевкой, несколько ворсинок застряли в плетении свитера, подметил тут же Шерлок (позже он непременно снимет все улики, какие только сможет найти); и чуть заметный след от иглы на локтевом сгибе. Повреждения на лодыжках были идентичны повреждениям на запястьях. Использовалась явно одна и та же бечевка. Стараясь как можно меньше соприкасаться с телом, детектив постарался как можно аккуратней снять свитер и рубашку. Под ними обнаружились ужасающие красные пятна на ребрах, которые вскоре непременно станут сизыми. На плече с ранением был заметен сильный ушиб, ткани припухли в месте удара. Еле различимый торчал кусочек осколка дерева — заноза. Холмс перевернул Джона, чтобы осмотреть спину — те же пятна на ребрах и яркие алые следы на пояснице и ниже, оставленные явно плетью. В некоторых местах кожа была сильно рассечена — теперь Шерлок понял, почему его соседа так выгнуло, когда он упал на постель. В целом, картина была ясна. Одно не давало покоя Шерлоку: кто все это сделал? Ведь вовсе не в стиле Джима самому делать грязную работу – он лишь паук, тянущий за верные нити в необходимый момент. *** — Я вколол тебе сильное болеутоляющее, оно еще действует, попытайся не шевелиться, — говорил Шерлок, подойдя к постели Джона, когда он наконец-то пришел в сознание. — Ты очень слаб, тебе надо еще поспать, — легко скользнув по руке, он без труда ввел снотворное прямо в вену. *** «Это должно дать ему возможность спать без перерыва, по крайней мере, 12 часов. Однако я не могу оставить его одного, — думал Холмс, убирая использованный шприц. — Надежда слабая, но все же, хотелось бы услышать от него, что произошло». Холмс сел, нет, скорее рухнул в небольшое кресло в углу комнаты. Он всегда удивлялся, почему у Джона в комнате стоит этот маленький и весьма неудобный, даже жестковатый, предмет мебели. Ведь в гостиной у них стояли большие и мягкие, приятные кресла. А на этом даже не расслабишься толком! «Но, может оно и к лучше, — пронеслось в мыслях Шерлока, — может, не усну». Первые полчаса были настоящей пыткой: Холмсу явно не сиделось. Даже несмотря на усталость, он рвался наружу. Его снова захватил острый воздух комнаты: к итак не особо благоприятным условиям прибавился запах медикаментов и спирта. Откинув голову назад, он так и чувствовал, как этот запах заползает внутрь его и не дает ни единого шанса выкарабкаться, избавиться, да хотя бы не замечать его! Это давило на детектива мертвым грузом, способствуя виткам мыслей клубиться исключительно вокруг происшествия и его доли вины в нем. Никто не видит его внутри. За социопатией часто скрывается что-то другое, что-то совсем не соответствующее убеждениям Шерлока, который упорно их принимал за единственно верные. В такие минуты, как сейчас, оставшись наедине с собой, когда никто не мог ни видеть его, ни слышать, Шерлок позволял ненадолго вырваться своим чувствам наружу, своим тайным страхам и неведомым мыслям, настолько противоречащим его внешней маске, что никто б и не признал в нем великого гения и первого в мире консультирующего детектива, ибо лицо его выдавало все. Прямо сейчас он мысленно казнил себя самым садистским методом, который только мог выдать его мозг, хотя он краем не до конца отключившейся логики понимал, что это абсолютно глупо и бесполезно. Он сознавал, что все произошло только из-за него. Наступая на пятки опаснейшему из преступников мира, невозможно гарантировать безопасность окружающих людей, особенно узкого круга самых близких. Чувства кричали: — Виновен! Сознание пробивалось с напором: — Это все неважно! — Ничто не может быть хуже! — не могли смолчать неуемные частички сердца. — Чем киснуть и казнить себя, лучше встань и вычисли все замыслы Джима до конца! — продолжала перепалку логика. — Посмотри, какую опасность ты навлекаешь на своих друзей! — из последних сил голосили чувства. — У тебя нет друзей, ты знаешь это! К чему ты возишься с ним? — не унималась жесткость. А молекулы дружеской привязанности шептали: — Ты должен быть с ним. Это то малое, что сейчас можешь сделать. — Сиди и жди его пробуждения, — шепнуло какое-то новое чувство, пока безымянное. — Будь с ним, когда он очнется, ты нужен ему. Это было последней репликой во внутренней дискуссии Холмса. Он явно выдохся и уже застыл в тревожном сне на том же маленьком, но таком теплом кресле.