Итальянские ночи

Солнце медленно клонилось к горизонту, заливая тёплым оранжевым светом долину, усыпанную плодоносным виноградником. Его лучи проникали в окна небольшой виллы, стоявшей особняком недалеко от Флоренции, освещая стены, начавшие зарастать вьюнком, и отражаясь от окон маленькой деревянной пристройки. Внутри это компактное помещение было точно таким же миниатюрным, как и снаружи. Здесь, среди старых картин и шатких конструкций, возле окна располагался древний деревянный письменный стол. Солнечный свет заливал пожелтевшие страницы, разбросанные по всему столу, среди которых чуть поблескивало лезвие маленького метательного ножа. Некоторые из страниц были исписаны и перечеркнуты, кое-где виднелась всего пара слов. Но в самом центре стола лежало ещё не запечатанное письмо. Письмо, ещё не имевшее адресата. Письмо, написанное сразу двоим. «Когда я был молод, у меня были свобода, время и любовь, которых я не видел, не знал и не чувствовал. Тридцать долгих лет прошло, прежде чем я постиг смысл этих слов.» Эцио Аудиторе устало выдохнул, в сотый раз перечитав написанное, и откинулся на спинку стула, бросив листы бумаги на стол. Он устал, действительно устал. Он, наконец, имеет всё, о чём мог только мечтать: красавицу – жену, любимых детей, свой маленький дом с виноградником, славу и уважение, но… Но вместе с этим пришло и то, что, он надеялся, не придет никогда. Возраст, возраст и усталость. Усталость от жизни. Всё это могло и должно было прийти к нему лет на двадцать раньше. Но не пришло, точнее, он сам тогда этого не искал. Сейчас ему шестьдесят пять и по ночам, когда садится солнце, а он целует на ночь своих детей и жену, мысли о том, что он сделал в жизни что-то не так, не покидают его. «Я знал, что мне не хватило бы времени на всё. Теперь я беспокоюсь, хватит ли мне времени хоть на что-нибудь» - рассуждал Эцио. Мирная его жизнь, ничем и никем не потревоженная, мерно текла своим чередом. Иногда он выходил с семьёй в город, в театр, к старому другу – Николо Макиавелли. Силы для того, чтобы жить, ему сейчас давала семья. Семья и только она. Жил он теперь только ради них. «Любовь, свобода, время, которые я когда-то не ценил, теперь предают мне сил двигаться вперёд» - аккуратным почерком вывел он на бумаге. Дописав ещё пару строк, он сложил лист, вложил его в конверт, запечатал и подписал «Sofia». На следующее утро Эцио, вопреки уговорам жены, отправился с ней и малюткой Флавией, своей дочерью, на рынок. Рынок, как и прежде, находился на площади перед Санта-Мария дель Фиоре, где когда-то была казнена половина благородной итальянской семьи Аудиторе. Сейчас Эцио, притомившись долгой прогулкой, присел на лавочку и отпустил Софию и Флавию совершать покупки без него. Он в очередной (десятый или сотый, он уже не помнил) раз взглянул на то место, где когда-то стоял эшафот, и перевёл взгляд на собор. Мрачные мысли и воспоминания вновь начали заполнять его голову. Он и не заметил, как рядом с ним присел молодой человек. Незнакомец, не представившись, начал разговор. Эцио поневоле вслушался. Юноша рассуждал о том, как ему осточертела Флоренция, и о том, как ему хочется поскорее попасть в Рим. Аудиторе не отвёл взгляда от величественного произведения архитектуры: -Дело не в Флоренции… Молодой человек что-то промычал в ответ и, неожиданно прикоснувшись к руке Эцио, сказал: -Отдохни тут, старик. После он встал и ушёл также незаметно, как и появился. Эцио оглянулся ему вслед и ощутил нестерпимое головокружение. Перед глазами всё начало расплываться, а сердце пронзила ужасная боль. Тут он успел разглядеть Софию и Флавию, бросившихся к нему, и даже подумал о том, как же сильно их любит, перед тем как опустить потяжелевшие веки.

***

Когда же он вновь открыл глаза, перед ним был всё тот же собор, но люди вокруг были какие-то серые и почти не двигались. Он и сам не мог пошевелиться. Вдруг перед его глазами, ярко выделяющийся на фоне всего остального, начал проступать белый силуэт. Он приближался, становясь всё четче. Когда же фигура подошла совсем близко, Эцио смог хорошо различить все её детали. Холодный и проникновенный взгляд, и всё такая же лёгкая усмешка. -А я смотрю, ты постарел, мальчишка. Низкий твёрдый голос всколыхнул что-то внутри итальянца. -Зато ты ни капли не изменился, - Аудиторе вдруг не узнал свой скрипучий голос, сорвавшийся на последнем слове. – Ты опоздал, Альтаир, - после некоторой паузы заключил Эцио. – Я искал, я ждал тебя. Почему ты пришёл так поздно? Почему не раньше? Мастер ассасин усмехнулся ещё сильнее. -Как я и думал. За эти годы ты так и не понял, что такое терпение. Теперь уже и итальянец улыбнулся. -Время подошло, Эцио. Я никогда не опаздываю, ты же знаешь, - он протянул старику руку. – Пойдём со мной. Аудиторе, лишь на секунду засомневавшись в последний раз, вложил свою исхудалую сморщенную руку в раскрытую загорелую ладонь сирийца. Альтаир ухватил её и поднял итальянца со скамьи. Эцио зажмурился, но понял, что не ощутил никакой уже привычной боли: ни в спине, ни в ногах. Ни одно движение не доставило ему проблем. Альтаир смотрел на него, продолжая сжимать руку итальянца. Эцио взглянул на свободную ладонь и замер, пораженный увиденным. Кожа на ней была идеально ровной, а пальцы всё такими же подвижными. Он осмотрел руки и всё с возрастающим удивлением заметил рельеф мышц, слегка просвечивавший сквозь рукава шёлковой рубашки. На нём вновь был костюм ассасина. Капюшон был скинут на плечи, а на лице лежала пара тёмно-каштановых прядей, выбившихся из хвоста. Он был молод, как сорок лет назад. -Так вот как ты это делал! – рассмеявшись, сказал Эцио. От древней пыли в голосе не осталось и следа. Альтаир потянул его за руку. -Пойдём, Эцио, нас уже заждались. Итальянец кивнул и обернулся в последний раз. Мягко улыбнувшись своей семье, он последовал за сирийцем. Люди столпились вокруг скамьи с безжизненным телом старика. Маленькая девочка сейчас дергала его за руку и сквозь слёзы звала: «Папа! Папа!». Молодая женщина горько рыдала на груди бездыханного мужа. И в это же время, от собора Санта-Мария дель Фиоре, по живописным крышам Флоренции, быстро и незаметно вдаль удалялись две белые фигуры.