Аминь

Мир переливается светло-желтым, белым, будто сам Господь Бог сошел на эту забытую всеми церковь. Солнце проходит сквозь выбоины в крыше, очеркивая лики Божьей Матери на стенах, до пота на лице усердно уложенных штукатуркой рабочими, на выцветших страницах блокнотов которых аккуратно написано почерком Отца: "Штукатурка; дерево, лампы. Мне плевать, где вы достанете лампы. Переройте хоть весь мир, не используйте свечи" Она выглядит новой, но назвать ее так можно едва ли; окна, открытые настежь и стены, высоте которых позавидуешь. Деревянные лавы одиноко покоятся тут, и никто не осквернит их своим присутствием, хотя это и не запрещено. Люди удивительны. В воздухе пахнет травами, в особенности шалфеем. Кто занес сюда шалфей? Тут не должно ничем пахнуть, кроме единения с Господом, если у этого есть свой запах. Едкий, возможно, или же мягкий и почти неслышимый. Запах спокойствия, уверенности, что в этих стенах живет нечто уникальное и иное. Не шалфей - шалфей всего лишь растение. - Увидев народ, Иисус взошёл на гору; и, когда сел, приступили к Нему ученики Его. И Он, отверзши уста Свои, учил их, говоря: Блаженны нищие духом; ибо их есть Царство Небесное. - тихий голос переливается всеми знакомым светло-желтым, поднимаясь и превращаясь в ярко-красный, отрываясь от помоста ввысь к исполинским снежно-белым стенам. ("Темно-красный цвет крови, а он не может быть доступен в таком месте. Мне нельзя произносить это слово." - говорил Святой Бернард, проповедуя в монастыре в Клерво, хотя это изречение забылось и не использовалось более), - Блаженны плачущие; ибо они утешатся. Блаженны кроткие; ибо они наследуют землю. Блаженны алчущие и жаждущие правды; ибо они насытятся. Блаженны милостивые; ибо они помилованы будут. Губы двигаются в такт с каждым словом, Отец кротко улыбается и продолжает с неподдельным удовольствием. Почти напевает; все знают эту проповедь наизусть. Сотни других проповедей забываются, но эта - любимая. "Притчи с годами угасают и теряют смысл, если не соответствуют духу эпохи; как и люди, живущие в этот промежуток времени. Наставления никто не слушает, - разве кому-то угодно, чтобы его учили? Только правда, живущая в словах и святынях - и поучающая, и наставляющая, будет Истинной. " - говорил Отец, когда был совсем молод. Тогда ему было двадцать, не меньше. "Отец Джошуа". Он вырос, и с годами это словосочетание звучит глупее и глупее, все более ироничным слетает с губ церковников и прихожан. Возможно, не со всех - Джошуа отличался своей паранойей. Он скрывал это в глубине души, для всех пытаясь быть умным наставником и мудрым предводителем, найти в этом всем Всевышнего, но боялся того, что рано или поздно можно случится, - например, сметри. А еще кое-чего, о чем Отец говорить не смел. Любви. Любви? "Не слишком ли много мы говорим о любви?" - сказал бы Отец, услышав это, - "Забудьте об этом" После наставлений клал Писание на округлый стол и уходил в маленькую комору около церкви, где жил сам. Свою церковь он закрывал на все замки, чтобы туда никто не посмел пробраться - но красть там было по-сути нечего. Все главное было именно в той маленькой коморке, обсаженной осенне-желтыми кустами форзиций и крошечными линнеями. Его жизнь, предпочтения, не касающиеся церкви. Даже плакат Марти Роббинса, кажется. Жилище Джошуа ничем не отличалось от типичных комнат обычных людей, не приближенных к католической церкви особенно близко. Недорогой стул, примерно долларов за семь купленный на барахолке, пара деревянных столов - письменный и кухонный, который был кухонным только относительно. Шкаф, потрепанный временем, доставшийся ему по наследству. Джошуа он откровенно не нравился, но выбрасывать его было бы глупо, - у священника никогда не было лишних денег и делать это было бы расточительно. "Отец Джошуа?" - удивленно восклицала женщина, только увидев его на распродаже, - "Какими ветрами?" "Стоит обновить мебель хоть раз в столетие, мадам" Продавщица, вытирая руки об подол юбки, добродушно проговаривает: "Тогда для вас мы сделаем особенную скидку, сэр" и начинает выбирать вещи из кипы мусора, лишь по иронии судьбы называющегося "мебель", пусто трепаясь с мужчиной о делах насущных и о проблеме политики президента Танди. Он лишь улыбается; приподнимает уголки губ в вежливой улыбке. Никто не знает, что его не интересует ни она... Ни женщины в общем.