Free as a bird

Ами сидела на крыше заброшенного здания почти у подножия горы Хокаге и отрешенно стирала воду со щек. Слезы текли, туманя взор, а Харуно словно их не замечала, пытаясь всмотреться сквозь соленую муть в картинки и фотографии, вклеенные в альбом. «И чего это я расклеилась?» — мелькала порой мысль, но быстро стиралась очередной порцией слез. Ами передернула плечами, прикоснулась ко лбу, вытягивая, убирая волосы и, всхлипнув, шмыгнула носом. По черепице скользили капли дождя, зонтик, облокотившись о поднятый к серому-серому небу край крыши, казался единственным белым пятном в потемневшем мире, и даже коса Ами не была столь яркой, как этот зонт. Девчонка всхлипнула, поджимая ноги, опираясь подбородком о соединенные колени. Перелистнув страницу, Харуно подняла альбом, безучастно смотря на новый ручеек, влившийся в сотню таких же. Все листы альбома были покрыты особым составом и, потому Ами могла не беспокоиться, что уничтожит единственное напоминание о прежней-прежней жизни. Харуно сравнивала всех со всеми, пыталась найти хоть что-то общее; ей казалось – иначе сойдет с ума. «Эл… нет, Ши-и-камару. Нара Шикамару, — думала она, жмурясь, собирая воду с ресниц пальцами, собранными в щепоть, — потому что я видела его с тортиком. И он умен, черт побери… и здесь есть Ягами. И, с моей помощью, Тетрадь. А шинигами и без меня давно здесь обжились. Лайт, нет, Харуно, – мой отец… мой дядя… не мой». Зонтик покачнулся на ветру или его сбили косившие в сторону горы с лицами струи дождя, заскользил по черепице, собирая ржавчину, пыль и забирая на острые спицы паутину и остатки птичьих гнезд. Ами дернулась, посмотрев сквозь водную пелену на белое пятно, сквозь силу улыбнулась, расслабляя ноги и аккуратно, хоть и несколько нервным движением, положила раскрытые, свободные ладони на рисунки и фотографии. «Вон он… только руку протяни, и вообще в двух шагах, — девочка изо всех сил улыбалась, чувствуя, как печет в глазах. Дождь, словно ждал именно этого, соединился с ветром и ударил Ами в груди, лицо и плечи, роняя ее на спину, и перелистывая альбом, — Чоджи… бабочка моя синяя… — неверяще посмотрела на бугрящееся тучами небо, веселее улыбаясь, вспоминая: — как мы играли в «дочки-матери»! И ведь согласился, мальчишка! Мы никому и не говорили об этом… и… развел меня-таки, — Ами медленно села, отбиваясь от дождя, словно от щенка, стремившегося облизыванием выразить радость. Проведя по глянцевым листам рукой, Харуно прикоснулась к щеке и фыркнула, додумывая мысль: — развел меня-таки на приглашение к свадьбе!». Многое произошло в этом году. Осталось три дня до его конца, Ами подводила итоги и довела себя до столь нелюбимого ею состояния. Никогда не нравилось Харуно копаться в себе, переживая заново то, что зацепилось и осталось в подсознании тревожащим воспоминанием, но хоть раз в год, но получалось именно это. Дождь, зонт вдалеке и в то же время вблизи, и альбом у кончиков пальцев ног. «С понедельника я изменюсь», — не единожды обещанное вновь вспыхнуло в мозгу яркими, красными буквами. Ами поднялась, шагнула так и эдак, танцуя, приблизилась к зонту и закружилась с ним, напевая. Остановилась, положив зонт на плечо, когда кончиками пальцев коснулась закрывшегося альбома. Поиграла бровями и подтянула книжку к себе с помощью ног, перехватила рукой, шагнула в сторону и назад, заставляя зонт держаться на плече. И спокойно вздохнула. — Вот и дождь кончился, — улыбнулась Ами, подходя к краю крыши, к которому подставила недавно лестницу, — до встречи, заклятый друг. Вспучились тучи, разрываясь темным и серовато-белым. Ами ступила на землю, отдернула подол фурисоде, огорченно цокнула, заметив потемневшую от воды ткань. И над девочкой, скрывшейся под белым зонтом, раскрывалось небо… словно кто-то отдернул занавес из туч.