Омежье возмездие

Кровью неба исписала крыши. Мне так больно — только ветер слышит. Снег — транквилизатор боли, Пальцы онемели, слышишь? Стану ветром, чистейшим пеплом. Ты станешь солнцем, погасишь звезды. Боль меня уносит в бесконечность. Я, твой мертвый ангел, стану вечным. Roman Rain

      Возмездий двое, как и предполагал Мозас, и садист из них совсем не Стася, который явно считал себя таковым, — главные тезисы, что нужно было усвоить альфе в те жуткие пару минут, когда его волоком вытаскивали из машины. Красноволосый вообще многое приписывает себе, чего ему несвойственно. Например, человек, настолько боящийся вида крови, просто не способен так жестоко расправиться с живыми существами. Вил сильно ударился после пинка омеги, голова гудела, и зеркало заднего вида отразило его бледную небритую физиономию секундами ранее вторжения незнакомца. Хотя бы пару миллиметров ниже пришёлся бы удар при падении, и не рассуждать ему о высоком, рассмотреть ссадину толком не удалось, но одно это уже говорило о везении.       На морозе полностью голый и оглушённый он уже не был так уверен в своей удаче. И драться, будучи уже изрядно помятым в предыдущей потасовке, было не айс, как говорится, но хочешь жить — придётся и маньяка вынести. Мозаса отчаянно грела мысль, что любимый всё же не тот монстр, каким сам себя считает, не терпелось рассказать ему обо всём, а для этого как минимум нужно выжить. Вилл и раньше с опаской поглядывал на колющие-режущие крупнее перочинного ножа, а теперь и подавно будет опасаться подобных предметов, если оно не в его руках.       Хорошо ещё, что спокойствие и внутренняя непоколебимая уверенность помогли справиться с большинством выпадов совершенно безумного существа неопределённого пола, то есть поначалу, как и большинство альф, это хрупкое с виду создание Вил принял за омегу, в чём быстро разуверился. Бились они на равных, если не считать удвоение сил, которое обретают сумасшедшие в момент пика своего безумия. На стороне Вилларда была его извечная живучесть, ему удавалось вовремя выворачиваться, уходить от ударов, цепляясь лишь за выступы дома, ледышки на снегу и подобные проявления закона подлости. На наличие и отсутствие обуви он тоже взглянул другими глазами, понял, как же любит свои утеплённые зимние ботинки, в которых его сцапал Стася, и как же их не хватает именно сейчас.       Помещение бункера, в которое за неимением лучшего пришлось спрятаться, показалось даже относительно тёплым, не настолько, чтобы реально согреться, но хотя бы двигаться без боязни порезать босые ноги. Потерявшее его из виду одержимое убийством существо в порыве какой-то маниакальной откровенности поведало то, что расставило многое по своим местам в представлении Мозаса. Зря он надеялся на так называемую экспертно-операторскую связь, что возникает между альфой и омегой, особенно после их бурной близости. У Стаси был устойчивый синдром жертвы, что перешёл в активную форму, Жертва-агрессор-спасатель — омега отчаянно нуждался в квалифицированной помощи, дать которую ему никто не мог или не хотел.       В свою первую течку, спровоцированную медикаментозно, он подвергся жестокому насилию со стороны приёмного и, как выяснилось, кровного отца. Тот пытал подростка, жестоко насиловал и унижал до тех пор, пока мальчишке не удалось, воспользовавшись моментом какой-то заминки, занять место своего мучителя. Парнишка с лихвой отыгрался за все свои страдания и мучения других членов приёмной семьи. Так и появилась мирная форма Возмездия, мстящая домашним тиранам-альфам.       Кем являлась вторая форма и как появилась, Мозас так и не понял, но это и не было самацелью. Его задачей было просто выжить, с минимумом потерь по возможности, с чем он относительно справился. Расчёт Виларда оказался верен: привыкший к утратившим свою связь с сущностью альфами, опустившимися, а затем и униженными, маньяк был не готов получить отпор. Его уверенность быстро дала трещину, когда он пропустил пару-тройку хуков, один из которых попортил его личико. Маска лишь отчасти смягчила удар, боль обратила агрессора в бегство.       Вилл оперся о снену, справился, он выстоял в поединке со смертью, посланной к нему по словам, которым не хотелось верить, самим Стасей. Связь помогла бы узнать точно, но хотел он этого вопрос. Любить того кого осуждаешь, не посильная ноша, она разрывает сердце больнее пули.        Два Возмездия произвели странное впечатление на альфу, второй одержим светлым образом первого, а тот скорее всего даже не в курсе о существовании поклонника. После своей маленькой победы у него образовалось много времени на размышления. Двери тёплого автомобиля, из которого его так вероломно выгнали, были заблокированы, он слышал характерный звук, ещё когда его за ноги тащили по снегу. Где находился вход в основное помещение и открыт ли он, альфа не знал. Знакомым средством связи оставался лифт, который можно вызвать лишь сверху. Сил у него было не так много, как в прошлый раз, чтобы достучаться до омеги, а энергетической связи между ними так и не образовалось, сам Мозас слышал отголоски чувств красноволосого. Как тот напуган, как бредёт по лабиринту собственных страхов, из которых не видит выхода, как жалеет, что его, Вилларда, нет рядом.       «Мусор, ты хорошо потрепал меня, но правда на моей стороне, ведь Стася мой! Только я могу быть рядом с ним, а вы, альфы, грязь у его ног, которую я прибираю за ним», — кажется, так выразилось второе Возмездие, сейчас Мозас и сам представлялся себе кучкой беспомощного человеческого мяса и костей. Что было толку от его сопротивления, когда он всё равно примёрзнет фаршем к полу.       Он свернулся клубком, как кот, пытаясь удержать остатки тепла, его отчаянно трясло, но подняться, или хотя бы потоптаться чтобы согреться уже не было сил.       «Не так я представлял возможное расставание с тобой, Стась, видимо, ты прав и такой альфа, как я, тебе не нужен», — подумал Мозас, погружаясь в темноту, что обволакивая его своими тёплыми объятиями, погружаться в неё было так естественно. Лишь малюсенький рыжий, скорее даже красный огонёк вызывал в нём щемящее чувство тоски, тонкая золотистая нить пролегла между ними, она была тонюсенькая и максимально натянута, готовая лопнуть в любую минуту.       «Стой! А как же я?» — отозвалось непонятно откуда.       «Прости».       Сердце омеги сдавило холодом… Видение Вилларда — совсем голый на каменном полу бункера у самого лифта — вызвало чувство дежавю, но в тот раз он был ещё и мокрый. Но ведь не там остава лся альфа, только щемящее чувство тоски, тянуло именно туда и как можно скорее. Больно отозвались затекшие ноги, омега поморщился, разминая их под одеялом.       — Не отпущу! — красные, как кровь, волосы разметались по подушкам, одна из прядей обвила шею, но не это тревожило. На нём была надета самая тёплая из пижам, но его била дрожь озноба. Как добрался до спальни, он не помнил, а как переоделся подавно. Это было так похоже на его провалы памяти, ставшие регулярными в последние два года. Может стоит снова обратиться ко врачу, и снова провалить слушание об опеке - нет!        Красноволосый до обмороков боялся покойников, и не проверил дыхания альфы прежде, чем сбежал, а вдруг тот был ещё жив? Что, если он и сейчас ещё жив, тогда тот странный сон — это зов помощи. Что понадобилось альфе в холодном бункере, и почему там вообще холодно?       Обернувшись в ватное одеяло поверх пижамы, он побежал к секретной комнате, откуда спускался лифт в бункер, он мысленно держал ускользающую пульсацию пригревшуюся в груди, маленькая и хрупкая, как пичуга, это их с Вилом связь Истинных, омега совершенно точно знал это на уровне инстинктов. Так же точно как-то, что ни за что не позволит этому комочку исчезнуть.       Альфа полностью обнаженный действительно лежал на голом каменном полу, свернувшись клубочком. Его тело испещрённое узором множества кровоподтеков, ссадин и кровоточащих ран совсем не двигалось. Он весь сжался, став из опасного совсем беззащитным.       — Мо-о-зассс… — всхлипнул Омега, ему было страшно видеть альфу таким.       «Привет, Смерть, не так я тебя себе представлял. Но, знаешь, совсем ни о чём не жалею», — посиневшими губами пошептал русоволосый своему видению, и иней на его ресницах дрогнул. Силы совсем оставили его, и он начал провалился в забытьё.       — Не смей! — завизжал, сорвавшись на фальцет, красноволосый бросившись к Своему альфе. — До чего же я тебя довёл… — ласково, как мог, укутывал он оцепеневшее твёрдое обмёрзшее тело. Комочек их связи стал совсем маленьким точно искра в затухающем костре. — «Я разожгу тебя, как ты меня распалил».       Омега быстро освободился от пижамы и прижался всем телом к обжигающе холодной коже едва живого любовника. Будто вытесанный из ледяной глыбы, он не ответил ему на ласку.       — Не уходи. Не спи, дурак! Кому говорю… — глотая слёзы, Стася расцеловывал больше похожее на разбитую холодную маску лицо альфы. Тепло в груди чуть подтаяло, огонь омеги раздувал по ментальной связи угасающую искру своей пары. И ресницы Вилларда покрытые инеем дёрнулись, и недоверчивый взгляд уставился на омегу:       — Мастер?! — усмехнулся своему воображению Мозас, он уже давно перестал верить в сказки, а легендарная связь между Истинными так же не прошла проверки. — Ты рано, я ещё не сдох, — он злился на себя, что не смог предвидеть такого финала для себя, оказался слаб, и даже умирая всё равно надеялся на ответное чувство, так глупо.       — И не сдохнешь! Здесь тебе не могильник… — уже не прячась, омега выплёвывал слова навзрыд, колотя кулачками по холодной груди альфы, прижимаясь к нему и снова отстраняясь, только чтобы посмотреть в лицо. — Не смей, я… я накажу тебя!       "Предсмертные видения так лукавы и беспощадны, как раз когда ты уже почти смирился с предательством, подсовывать такой тёплый и светлый образ любимого, такой трогательный, что сердце в клочья"- думал Мозас, но раз уж начал эту игру, то играй до конца:       — Накажи… — ответил он, — только не плачь, слёзы маньяков не красят, — он хотел сказать ещё что-то про напарника, но горло хрипело, сипело, и язык слушаться не собирался.       В паху у альфы чуть потеплело, хорошо что сущность так отзывается на их близость, ещё бы ноги оттаивали так же быстро.       — А я не маньяк, — закончив первый осмотр, омега заключил, что растираниями не обойтись, часть кожных покровов отливала синевой, и не понятно чем это было: кровоподтёком или обморожением. Он боялся думать и делать предположения дальше ближайших минут. Но то, что альфа до сих пор был жив, внушало надежду. Как он мог только подумать, что Вилл так легко может расстаться с жизнью, но почему тот был не в тёплой машине, а обмёрзший здесь на полу с дверями на распашку, тоже плохо укладывалось в голове. — Хотя с тобой можно и с ума сойти. Сейчас мы поднимемся в тепло, — он ещё не знал в тёплую ванную, или в спальню, — будешь мне помогать и рассказывать, как у таких спортивных родителей единственный альфа вдруг журналист.       На лице Вилла отразилось замешательство, глядя в темноту, где должны были находиться глаза омеги, и, так ничего там и не найдя, он попробовал поцеловать Возмездие. Губы его не слушались, похожие на двух мороженых слизней, они накрыли горячие трепещущие живые маковые лепестки омежей плоти и замерли, ожидая реакции.       — Ещё раз так сделаешь, яйца откручу, — вкрадчиво заявил омега, но не отстранился даже на миллиметр, продолжая обволакивать своим теплом, изучая сонную реакцию альфы.       Мозас, наверное, откатился бы в сторону, не удержи его горячими ладонями Стася, такое удивление было на его измождённом лице. Красноволосый улыбнулся, в его груди отзывались чувства его альфы, замешательство, боль от предательства любимого, одиночество и непонимание, но готовность принять свою учесть.       «Совсем как живой», — пронеслась в голове путаная мысль Вилларда.       — Да живой я! И ты живой! Пусть так и будет дальше! — отозвалось в голове альфы, а губы омеги начали очередное путешествие по его лицу, заливая тёплыми потоками. Холодный и ускользающий, Мозас уже не был таким доступным, как раньше. Второго шанса на признание может и не быть, и Стася решился, — Я так люблю тебя, что не хочу потерять. Ненавижу альф, — упрямо глядя в ставшее родным лицо, заявил омега, — а тебя не могу ненавидеть. Ещё там, у барной стойки, я знал, что ты другой для меня. Можешь идти?       Альфа ещё с минуту переваривал услышанное, потом хмыкнул:       — С тобой хоть на край света. - по его лицу расползалась такая лыба, что в пору лимон предложить.       — На край не нужно, нужно до ванной.- съязвил по привычке Стася, но тут же исправился: - Дойдём — поцелую!       — И всё?- альфа стал оживать быстрее, когда понял что рядом не видение.       Смех. Смеются, но у обоих камень на сердце. Это всё так неправильно, глупо, жалко и больно.       — Я думал, что убил тебя, мне жить не хотелось, так испугался… — на этот раз уже альфа потянулся к горячему дыханию омеги, чтобы затушить ядовитое пламя ожегшее омежье сердечко.       — Уже забыл. Поможешь мне, а то я такой не уклюжий? — эта улыбка была такой искренней, что запах макового поля сладкий и дурманный ударил в мозг, минуя все другие органы восприятия.       Омега только успел прикусить губу, а дальше всё понеслось как в ускоренном темпе. Подъём, объятья, лифт, эти "пьяные" поцелуи, альфа едва держался на ногах, а омега совсем не хотел держать вертикальное положение. Как они оба добрались до ванной, помнит лишь скрытая камера, и это не детское видео.       Тёплая вода должна была вернуть жизнь в окоченевшее тело альфы, но, кажется, омега что-то напутал в согревании или всё пошло по самому естественному пути отогревания души и тела. Потому что их мысли прорастали в друг друга, их тела, переплетаясь, дополняя и изменяя навсегда. Омега зашил и обработал резаные раны, наложил повязки на обмороженные участки кожи, но оставить альфу одного было выше его сил, да и сам Мозас вряд ли порадовался такому покою. Они любили и ласкали друг друга так, будто от этого зависела жизнь и благополучие обоих. Согревая Вилларда, Стася и сам грелся душой от его искреннего отклика, терпения, понимания и, что странно, полного принятия со всеми недостатками.       Он принял его ещё тогда, когда омега издевался над ним, доказал свою преданность, когда мог сбежать, и даже простил побег после сцепки.       — Мо-за-с, знаешь, ты лучшее, что могло со мной случиться. — омега ликовал, обнимая уже тёплого и утомлённого ласками засыпающего альфу. Тот поморщился, ведь на нём не было, что называется «ни одного живого места». Со всеми повязками он был похож на мумию, но почему-то совсем не страшную, даже его рык напомнил урчание довольного хищника. Обе сущности спали обвивая друг друга, как Инь и Янь. Вскоре и сам красноволосый уснул, разомлевший и довольный, как никогда, он ещё не думал о завтрашнем дне, который стучался в их окна. Сегодня ему было хорошо, он из разбитой вазы стал цельным красивым сосудом, наполненным негой до самых краёв. Хотелось кричать на каждом углу о своей любви!       Стася, конечно, и подумать не мог, что у них и без того был незримый свидетель, ведь красноволосый знал лишь о тех камерах, что находились в бункере. О наблюдении за остальной частью особняка знали только альфы, жившие в этом доме.