Не торопись

- Пошли, - сказала Тори, практически вытянув его из кресла, где он собирался провести весь вечер и даже, возможно, ночь вместе с журналом сестры, который свистнул от нечего делать из коридора, и мыслями о чем-нибудь далеком от работы. Не то чтобы он верил, будто в журнале скажут, как заставить сестру довериться тебе. - Викки, - но договорить ему она не дала - толкнула на диван в гостиной, сверкнув улыбкой, обещавшей неземное блаженство и что-то еще невероятное. Мирону было сегодня не до того: голова трещала по швам, словно он пил пять дней подряд, а не пытался выбить лучшие условия для своей фирмы. - Слушай, Викки, мне сегодня не до... - Заткнись и смотри, - шикнув, приказала она, подбежав к музыкальному центру. И тогда-то он, конечно, все заметил: и шаль на плечах, и удлиненное платье, и босые ноги, а также свечи, которые приткнули по углам комнаты будто бы второпях. А еще Мирон увидел саму Тори: "тонкую, звонкую и призрачную", как написали бы в том злополучном журнале, который он собирался прочесть от усталости и скуки. Оглядев Викторию с головы до пят, Мирон откинулся на спинку дивана, решив забыть о боли и недавних планах, - что-то внутри него подсказывало великолепное зрелище - и приподнял бровь на ее взгляд. Он пытался понять, струсит ли Тори. Очень бы ему этого не хотелось. Сестра улыбнулась, кажется, насмешливо и, щелкнув пультом, включила музыку, а затем, резко выдохнув, начала двигаться. Мирон уже через пару секунд знал, что чувство, которое в нем плещется, называется восхищением. Абсолютное восхищение каждым движением, взглядом, вздохом. Тори всегда была талантлива: когда в садике написала стихотворение, благодаря которому получила первое место; когда легко, больше играючи, учила вместе с ним, пытаясь поддержать, отрывки повестей, совершенно ей ненужных; когда рисовала карикатуры на улице, собирая деньги на подарок матери... Но увиденное сегодня - это не маленькая талантливая сестричка, показывающая брату свое мастерство, это женщина, которая соблазняет, прекрасно все осознавая: не пошло, очень чувственно и немного - каплю - невинно. Сама же, это видно, получая наслаждение от вседозволенности и почти_власти. Мирон знал, что еще чуть-чуть - и у него к черту сорвется крыша. Потому что Тори без лифчика, потому что браслеты на ее запястьях звенят, потому что волосы кажутся бордовыми, потому что ее улыбка так и кричит о жажде сорвать с него спокойствие. Она ведь не знала никогда, что все его спокойствие по жизни больше напускное. А потом все кончилось: музыка замолкла, улыбка исчезла, а женщина пропала, оставив только саму Тори - чуть задыхающуюся, но счастливую и невероятную. Мирон медленно поднялся с дивана и приблизился почти вплотную к Тори. Он знал, что в таком состоянии ляпнет что-нибудь глупое и по-настоящему незабываемое, а потому, погладив ее щеку, насмешливо заметил: - В следующий раз я попрошу стриптиз. Да, определенно. Тори усмехнулась, прищурившись и качнувшись к нему. Она, наклонив голову, пристально всматривалась в его глаза. Мирон не знал, что именно она пытается там обнаружить, но против не был. - Музыка... - Название не скажу, сама от нее в восторге. А музыку делить с тобой не буду, это же личное. - О да, личное, - Мирон закатил глаза, поправив бретельку ее платья. Глаза у Тори были живые и по-настоящему дикие. Ему очень нравилось. А еще Мирону хотелось ее целовать. В мелких желаниях он никогда себе не отказывал.