Не торопись

Тори думала о мире во всем мире, мамином омлете и сережках, которые видела в витрине нового магазинчика почти напротив, о чем она точно не думала - так это о Мироне, который практически прижимал ее к себе, дыханием вороша волосы возле виска. - Смотри. - Что? - Тори повернула голову к брату, уткнувшись ему в ключицу. Ее сердце не делало никаких особенных кульбитов и прыжков с пере-под-вывертами, оно просто размеренно пыталось выскочить из груди. Или разорваться на части. Или застыть навечно от какого-то странного счастья (и страха, и волнения, и непонимания, и ожидания). - Смотри, - повторив, Мирон мягко взял за подбородок и повернул лицо Тори к зеркалу. Чуть склонившись к уху, прошептал: - Разрез глаз, видишь, Виктория? Это от отца. Она видела. А еще - пальцы брата, руки брата, лицо брата, шею брата... И собственные расширенные зрачки. Тори хотелось побиться головой о стенку, потому, чуть дернувшись, она попыталась выкрутиться из вроде бы не сильного, но удивительно крепкого захвата. - Отпусти, маньяк. Мирон мягко рассмеялся, чуть прикусив ее ухо, и убрал руку с талии, переплетя свои пальцы с ее. Виктория передумала даже шевелиться, она застыла - только бы не спугнуть момент. Не то чтобы семейный (скорее совсем не семейный даже) - просто ощущение невозможной, нереальной, чудесной близости. Выдыхала Тори через раз. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох... - С, - улыбка, - мо, - поцелуй в висок, - три, - касание краснеющей щеки. - Нижняя губа, она от матери у нас. Помнишь ее? Фотографии видела? - спрашивая снова и снова, Мирон прошелся большим пальцем возле ее рта, подмигнув их отражению. Тори хотелось кричать, что не знает, не видела, не помнит; что ничего кроме них сейчас вообще нет и что он не брат, и все остальное совершенно неважно, просто прямо сейчас что-то случится. Она думала о поцелуях, полуукусах, касаниях и о том, о чем приличные девушки совсем не думают. - Виктория, хватит уже размышлять об элементах - сестра не сестра, брат не брат, решай в целом. Потому что мы родные, это точно, и я, - больше намек на поцелуй, чем действительно касание губ шеи, но тело Тори покрылось мурашками, а самой ей захотелось прикрыть глаза, опереться на Мирона и к черту все послать. Последнего хотелось больше всего. - Люблю, - отпустив подбородок сестры, Мирон положил руку чуть ниже ее груди, прижав, словно бы нарочно, чисто к сердцу, - тебя. - Хорошо, - и Тори выдохнула, развернувшись, выпустив руку брата. Она облизнула губы и, ясное дело, совсем не трусила: потянулась к нему, вперед, и была совершенно готова к этому, потому что: "Черт, и зачем мне ждать?" - Нет. Он отстранился. Тори понадобилась минута, чтобы осознать. - Что нет? - Я хочу тебя, но мне недостаточно того, что сдашься. Я хочу всего. Осознанности - без сожалений, наматывания слез и соплей на руку и долгих самоистязаний. Мне не пятнадцать, я перерос подростковые драмы. - Ты только что... - Я не отказываюсь, - усмехнувшись, Мир притянул ее к себе, обнял и, поцеловав в лоб, пошел к двери. Остановившись, он снова улыбнулся (Тори уверена - с издевкой): - Не забудь про блинчики. - Ты... Ты как беременная жирафиха, которая не может понять, чего хочет, и хочет ли вообще. Вот оно, все, сейчас, нужно только... Э, взять. - Тори, - как-то грустно выдохнув, покачал головой Мирон, - я точно знаю, чего хочу. И ушел. Она знала, что сейчас устроит ему несварение желудка, если будет готовить. Говорят, настроение на еде сказывается. Тори пошла на кухню.