О возможности невозможного

*** Личность ведьмы была установлена на следующий день. Ею оказалась Елена Петрова, 1981 года рождения, москвичка, работала массажисткой в салоне «Нежность». Коллеги говорили о Елене неохотно, намекая на замкнутость и странности в поведении. Постоянных клиентов у нее не было, да она и не стремилась ими обзавестись. На работе ни с кем не дружила, на окружающих смотрела свысока. Пару раз в салоне из сумок и карманов пропадали небольшие суммы денег, и коллеги грешили на нее, но доказать ничего не могли. Выяснилось, что два месяца назад выезжала в тур в страны Западной Европы, в том числе в Голландию. Сотрудники Ночного Дозора наведались к её сестре. В разговоре та упомянула, что Елена любила во всех городах, куда попадала, посещать блошиные рынки и после возвращения из последней поездки пребывала в приподнятом настроении; сказала, что нашла в Гааге интересную штуку, правда, пока не знает, как к ней подступиться. Долго не хотела показывать, но потом всё-таки продемонстрировала сестре деревянную игральную кость, с трещинами на гранях и с обломанным углом. Девушка решила, что Елена над ней издевается — какой прок в старой обшарпанной игральной кости, тем более, одиночной? — обиделась и больше никогда не заговаривала на эту тему. — Всё сходится, — заявил Антон, когда Гесер ознакомил его с отчетом аналитиков. — Знаете, как мне представляется картина? Ваш Христиан понял, что его поделка действует как Бог на душу положит, и решил от нее избавиться. Она пролежала спрятанной несколько сотен лет, а потом ее случайно нашли, и через некоторое время она оказалась на блошином рынке, где ее и купила Елена. Продавец был обычным человеком и не подозревал, что у него в руках, а кубик никак себя до поры до времени не проявлял. Попав же к Иной, вещица начала потихоньку изменять вероятности. Судя по всему, ведьма, как и мы, испытывала артефакт, а поскольку высокой моралью Елена не отличалась, ее эксперименты были сомнительного свойства. В очередной раз ей не повезло: кубик, который она везде таскала с собой, спонтанно изменил вероятность, и ее подопытная, вместо того чтобы просто поддаться легкому внушению, умерла от закупорки сосудов. Спасаясь от нашего патруля, Елена инстинктивно нырнула на первый слой Сумрака, потом, благодаря действию артефакта, на второй, и тут по-настоящему испугалась: до нее наконец дошло, что ее приобретение чрезвычайно опасно своей непредсказуемостью. Поддавшись панике, она просто выкинула артефакт и спустилась ниже. Думаю, там она и окончила свое существование, ибо кубика с ней уже не было, а пребывание на третьем слое недоступно слабым Иным. Я шёл за ней всего лишь с небольшим отрывом, и измененным вероятностным полем накрыло и меня. Вдобавок, умудрился присесть отдохнуть рядом с выброшенным ведьмой артефактом. Дальше вы знаете. — Антон, ты не допускаешь возможности, что ведьма была в сговоре с Завулоном? — спросил Гесер. — Слишком уж вовремя он появился… — А цель? Сначала чуть не угробить, а потом спасти? Гесер вздохнул и тихо сказал: — Признайся, ты ведь считаешь себя обязанным ему за спасение? — Да. — Вот тебе и результат. Он хочет тебя использовать, подловив на чувстве благодарности. В лоб действовать он, разумеется, не будет, но исподволь — обязательно. Антон мог бы сказать ему, что Завулон не пожалел для него своей крови, что для него самого было неожиданностью застрять в сумеречном облике, а, значит, он не знал о действии артефакта… Но вряд ли шефа это убедило бы. — Буду иметь в виду. — И никаких несанкционированных мною контактов с главой Дневного Дозора! А то, я смотрю, вы вчера с ним переглядывались на совещании. И что это за шутки такие странные — про букеты? Поосторожнее, Антон, помни, с кем имеешь дело. Ты хоть теперь и вне категорий, но с опытом Завулона тебе не тягаться. Глазом не успеешь моргнуть, как он тебя заморочит. Так что держись от него подальше. — Что вы со мной, как с маленьким, Борис Игнатьевич? — обиделся Антон. — Я, вроде, не новичок зеленый! — Зеленый — по сравнению с Завулоном. И еще лет пятьсот будешь зеленый! *** Антон вышел от Гесера с препоганым настроением. Разговор задел его больше, чем должен бы был, и это беспокоило. Борис Игнатьевич был сто раз прав насчет Завулона. Верить Темному нельзя. Тем более, Высшему Темному. Антон и сам неоднократно в этом убеждался. И несмотря на всё это Антону казалось, что, соглашаясь с шефом, он тем самым платит Завулону за свое спасение неблагодарностью. Дежурство закончилось ранним утром, и Антон, ни на минуту не задержавшись сверх положенного, ушел из офиса. Начинало светать, восточный край неба окрасился сиренево-розовым, а выше этой полосы мерцала отраженным светом по-июльски яркая Венера. Городу было еще спать и спать. Антон постоял, раздумывая. Как ни приятно было бы пройтись по безлюдным улицам, хотелось поскорее очутиться в своей квартире — что-то он устал сегодня... Он вызвал такси — до открытия метро оставалось еще полчаса. Подъехав к дому, Антон сунул крупную купюру водителю и отмахнулся от сдачи. Совесть не позволяла ему слишком часто морочить людей, к тому же сейчас он уже был не при исполнении. Антон до сих пор хорошо помнил, как когда-то попался на мелочи патрулю Дневного Дозора, заключил необдуманную сделку с Алисой Донниковой и чем это в итоге обернулось. Он прошелся по пустынному двору, сел на качели и закурил, любуясь на восходящее в прогале между домами солнце. Можно сколько угодно убеждать себя, что всё закончилось, но проблема от этого никуда не денется. С тех пор, как Антон первый раз вошел в Сумрак, он никогда больше не испытывал с этим затруднений. Но сейчас над ухом словно вился злорадный дух и зудел: «А вдруг не сможешь выйти обратно, вдруг там останешься»… Слишком явственно Антон помнил свою вчерашнюю беспомощность — чувствовать, как силы утекают, а ты ничего не можешь сделать, было отвратительно. Умом он понимал, что артефакт за много километров отсюда и повлиять на события вокруг него не может, но тело помнило неприятную липкую слабость и отчаянно не желало повторения. Но если сейчас он отступит, дальше заставить себя будет гораздо сложнее. Антон напоследок сделал вдумчивую затяжку, отстрелил бычком в сторону и посмотрел под ноги, на свою тень. Тень удлинилась и загустела, послушно подалась навстречу, принимая Антона в свои серые объятия. Акварельные тона летнего утра помутнели, словно краски развели грязной водой, качели лишились жизнерадостного цвета апельсиновой корки и сделались похожими на брошенную строителями проржавевшую арматуру, на стенах дома проступили островки синего мха. Подъездная дверь бесшумно закрылась за ним, отрезая посеревшее утро. Здесь в любое время суток царил полумрак. Лифт опять не работал. Поморщившись от кошачьего запаха, Антон стал подниматься по ступеням. Сумрак, как обычно, тянул силу, но далеко не так агрессивно, как вчера. Тошноты и головной боли пока не наблюдалось. На третьем этаже мимо него с выгнутой дугой спиной прошмыгнул баб-Нюрин кот Барсик. Антон напрягся — следующий этаж был его. Когда он поднялся на свою лестничную площадку, его посетило острое чувство дежавю: возле двери в его квартиру стоял очень знакомый демон; под мышкой он держал пучок тоненьких корявых прутиков, похожих на хворост, который подбрасывают в костер, чтобы он разгорелся. Совсем крохотная нелогичная часть души Антона оживилась при виде демона. — Привет! Собрался на пикник? — небрежно спросил Антон и кивнул на пучок. — Здравствуй, Городецкий, — проигнорировав вопрос, пророкотал демон и шумно принюхался. — Курил? Нервничаешь? Антон дернул плечом. Все-то он знает, все-то понимает. Обычно проницательность главы Дневного Дозора раздражала Антона, он ощущал себя в такие минуты неуютно, словно под жестким рентгеновским излучением. — Все в порядке, — сказал он. — Рад слышать. Может, пригласишь меня зайти? А то несолидно как-то двум высшим магам подпирать дверь. Антон прекрасно помнил предостережение шефа, но совесть не позволяла ему держать на пороге того, кому он был обязан жизнью. Возможно, когда он проживет на свете столько же, сколько Гесер, он станет считать благодарность всего лишь обременительным предрассудком, но пока ему до этого было еще далеко. Он снял с квартиры охранные заклятия и пропустил Завулона вперед. Тот вынужден был пригнуть шишковатую голову, чтобы не зацепиться за притолоку. — Ты слишком большой для моей скромной прихожей, — улыбнулся Антон. — Может, вернемся наверх? Тем более, там такое чудесное утро… Демон кивнул. Антон перешагнул через тень, покидая Сумрак, и прикрыл глаза рукой от яркого солнечного света, падающего в коридор из окна на кухне. — Действительно, чудесное утро, — сказал рядом Завулон. Антон повернулся на звук голоса и лишился дара речи: Завулон держал в руках несколько веток с крупными белыми цветами. — Для того чтобы сделать невозможное событие возможным, мне вовсе не требуются артефакты, Городецкий. Хотя способ, который ты выбрал, чтобы намекнуть, что ждешь шагов с моей стороны, мне понравился. Есть в этом что-то возбуждающее — открыто, при всех сказать, чего хочешь. — Но я вовсе не имел в виду ничего такого, — пробормотал Антон, сам слыша, как неубедительно звучит его голос. — Не трусь, а то я разочаруюсь в тебе, — покачал головой Завулон. — Здесь никого нет, лгать необязательно. Он положил орхидеи на комод, шагнул к Антону, обхватил за шею и накрыл его рот своим. Антон чувствовал себя глупым ужом, обманутым хитрым факиром: он зачарованно замер, будучи не в состоянии сдвинуться с места. Его никогда раньше так не целовали — жадно и напористо. Все-таки он не ошибся тогда, в ресторане. Вот она, неизведанная территория, и только от Антона сейчас зависит, узнает ли он что-то новое или отступит, ответит или отшатнется. Делать вид, что удивлен, не имеет смысла — Завулон сразу почувствует фальшь. А так не хочется сфальшивить и разочаровать. За предыдущий вечер Антон привык к одобрительному вниманию шефа Дневного Дозора, и на следующий день без него, этого внимания, чувствовал себя неуютно. Он отдавал себе отчет, что если бы не откат после сумеречной комы, он никогда бы не смог расслабиться в присутствии Завулона, но этот опыт теперь у него, так или иначе, был, и влиял на его отношение к шефу Дневного Дозора. Раньше всё было проще и понятней: Завулон — враг, даже если иногда идет на сотрудничество. Теперь стало намного сложнее — трудно забыть поддержавшую тебя руку, невозможно стереть из памяти след раны, появившийся из-под манжета — сразу перед глазами появляется картинка, как демон вгрызается себе в запястье, чтобы откупиться от Сумрака кровью… — Гесер предсказывал, что ты захочешь использовать меня, — выдохнул он. — Хочу, — шепнул Завулон, неохотно отодвигаясь и жадно обшаривая глазами лицо Антона. — Хочу. Все хотят использовать друг друга — и Иные, и люди. Так устроена жизнь. Только вы, светлые, ханжески делаете вид, что выше этого. И что-то мне подсказывает, что ты тоже сейчас не прочь использовать меня, — он накрыл ладонью пах Антона, отчего у того вырвался сдавленный стон. — Послушай меня, Антон. Ты отдежурил смену и пришел домой. Так забудь свой Дозор хоть на часок. То, что сейчас происходит, это только твое и мое дело. Это никого не касается: ни светлых, ни темных, ни Гесера — никого. Разве плохо тебе сейчас, со мной? — спросил он, горячим дыханием обжигая ухо. — Нет, но… но я ведь даже не голубой, — пробормотал Антон, невольно подставляясь под руку, мягко, но настойчиво массирующую его промежность. Завулон беззвучно рассмеялся и почти ласково притянул к себе, прижав лбом к плечу и перебирая волосы на макушке. — Всё время забываю, что ты живешь свой первый, человеческий срок. Устоявшаяся сексуальная ориентация — это у людей. У Иных, слава Мерлину, таких проблем нет, если только они сами не загоняют себя в прокрустово ложе предрассудков. Кстати, вот здесь уже хорошо стоит, — промурлыкал он, — разве это тебя не убеждает? — Длительное воздержание, искусная стимуляция — у любого встанет, — проворчал Антон. — Чего ты от меня хочешь? Даже из благодарности к тебе я не стану нарушать свои принципы. — И не надо. Я предпочитаю более запутанные интриги, Борис — тоже. Противостояние Дозоров — это способ нашего существования. Чтобы не заскучать (а это самая большая опасность для древнего Иного), мы пытаемся сделать это противостояние как можно более изощренным. Тебе известно, что Сумрак не выносит нарушения баланса ни в чем — он порождает Зеркала или начинает преследовать пророков. То есть навязывает нам определенные правила. Банальное соблазнение светлого Иного, пусть даже со светлой головой, это мелочь, которая ничего мне не дает в плане большой игры. Кроме удовольствия от процесса, — хихикнул Завулон. Антон решил, что подумать над тем, что ему тут наговорил Темный, он всегда успеет. Тело требовало отнюдь не умственной деятельности: шов нещадно давил на стоящий колом член, и Антон уже мало чего соображал. Мучительно хотелось продолжения, хотя он слабо представлял, как это будет происходить. Он всегда испытывал к таким отношениям легкую брезгливость, как любой нормальный мужик, и не интересовался подробностями. И до позавчерашнего вечера никогда не чувствовал в себе ни малейшего интереса к своему полу... Можно ли дожить до тридцати пяти лет и совершенно себя не знать? Оказывается, можно. — Считай, что ты меня уже искусил, змей-искуситель. Можно переходить к следующему пункту. Или ты только болтать умеешь? Завулон опасно сузил глаза, вцепился в его плечи и утянул в Сумрак — Антон даже среагировать не успел. Мгновенно преобразившись, Завулон схватил Антона огромными лапами поперек туловища и в два счета оказался в спальне, чуть не сорвав хлипкую дверь с петель. Бросил его на постель и железной хваткой зафиксировал руки над головой. Желтые кошачьи зрачки светились похотью, из пасти высунулся длинный, как у хамелеона, язык. Увидев, как этот язык медленно прошелся по тонким темным губам, Антон чуть не кончил. Демон удивительно легко запрыгнул на кровать, зацепился хвостом за перекладину и сел на корточки. Между ног угрожающе торчал метровый темно-багровый член, обильно истекающий смазкой. Антон нервно сглотнул. — Очень убедительно. Прости, что усомнился. Демон рыкнул, дернул его за руки, и они всплыли в реальный мир. — Не провоцируй меня больше, если не хочешь, чтобы я тебя порвал, — почти жалобно попросил Завулон и стал вытряхивать Антона из одежды. Покончив с раздеванием, он языком и губами рьяно принялся исследовать тело Антона, и везде, где он касался его, словно загоралась сладкая огненная дорожка. Жадно лизал, кусал, обнюхивал, целовал, что-то неразборчиво шептал. Проследил языком дорожку от пупка к паху, ткнулся носом в лобковые волосы, втянул воздух, словно гурман, нюхающий дорогой коньяк. Вернулся обратно и прошептал Антону в губы: «В сумраке у тебя очень виктимный вид, трудно удержаться…» Нырнул вниз и сразу целиком взял член в рот. От ощущения горячих губ на шкурке Антона прострелило по позвоночнику. От члена по всему телу расходились бархатистые волны удовольствия, в голове шумело, плоть пульсировала. Завулон мягко теребил мошонку, кружа большим пальцем около входа, и сосал, каждый раз проталкивая член в горло. Движения его ускорялись, и Антон чувствовал, что его хватит ненадолго. Он уже не сдерживаясь, стонал, прижимая голову Завулона к паху. Сейчас, сейчас, сейчас… Антон не успел отстраниться, выгнулся и кончил в рот. Он виновато взглянул Завулону в глаза, тот лишь довольно облизнулся, не прекращая своих манипуляций. Палец скользнул внутрь, Антон дернулся. — Не зажимайся — только хуже будет, — строго сказал Завулон. — Перевернись на живот. Он подпихнул под Антона подушку, огладил поясницу и нежно прошелся губами по позвоночнику, покрыл узорами поцелуев ягодицы, развел их и замер. Антон чувствовал, что краснеет, а вот его член сомнений в уместности происходящего не испытывал — снова набух так, что соприкосновение с простыней было мучительно. Завулон взял его за бедра и потянул на себя, заставляя встать на колени и прогнуться в пояснице. Никогда еще Антону не приходилось стоять в такой унизительно-возбуждающей позе. Следующая минута стала для него испытанием: его анус растягивали, а он не знал, куда деваться от смущения… пока Завулон не задел что-то внутри. Все смущение сразу слетело с Антона, как ненужная шелуха. Он выгнулся, подаваясь навстречу талантливым пальцам. Завулон рассмеялся и звонко шлепнул его по ягодице. Антон негодующе заворчал, но тут Темный быстро вынул пальцы, и что-то гладкое и большое стало медленно проникать внутрь. Завулон наклонился и поцеловал Антона в шею, туда, где заканчивается рост волос, прошептал: «Сейчас потерпи немного», и двинул членом дальше. Антон стиснул зубы, проклиная собственное любопытство и доверчивость. Завулон что-то успокаивающе приговаривал, медленно двигаясь внутри, но не выходя полностью. Скользнул рукой под живот и стиснул опавший член любовника, стал надрачивать его, возвращая к жизни. Боль постепенно отступила, и Антон разжал челюсти. А в следующий момент острое наслаждение прошило его насквозь и разом оборвалось. Он захныкал, подаваясь назад в поисках утраченного блаженства, и услышал над собой довольный смешок Завулона. Его бедра стиснули и принялись долбиться с такой силой, что Антону казалось, что у него переломится спина, если только он раньше не сдохнет от наслаждения. Еще одна вспышка удовольствия, и Антон взорвался, выплескивая сперму в ладонь Завулона. Он застонал, сжался, стараясь удержать Завулона в себе, и почувствовал, как тот замер, а потом затрясся внутри, кончая… *** … Антон лежал щекой на теплой пояснице мерно дышащего Завулона и бездумно пялился в потолок. Мышцы сладко ныли, в голове звенела приятная пустота. Потом вспомнил кое-что. — Ты так и не объяснил, зачем тебе раздвоенный хвост. Завулон завозился под ним, протянул руку, погладил по бедру. — Объясню. Но не на первом же свидании… Это слишком интимный вопрос, — хихикнул он. Обещание следующего свидания почему-то не испугало Антона. Он сполз с любовника и побрел в ванную. Там он долго и меланхолично рассматривал в зеркале следы, оставленные на нем Завулоном. И рожа слишком довольная… Нет, в таком виде на работу идти нельзя. — Отгул что ли взять… — сказал он сам себе. — Возьми, — ответил Завулон, прижимаясь сзади и целуя в шею. — А мы найдем, чем заняться. На третьем слое есть удивительное место – я больше чем уверен, что ты никогда там не был…