Во благо

Пока Ваш пытается отдышаться, Николас думает о том, что им потребуется второй дубль. И в этот раз у него две задачи: не вспылить самому и не дать Вашу уйти. — Я не хотел, — начинают они одновременно, и Вольфвуд, ухмыляясь, жестом приглашает Ваша продолжить. — Я не хотел упрекать тебя так явно в том, что случилось… и всё, что ты сказал мне тогда, верно… кроме одного. (О, неужели этот чудак только что во многом с ним согласился?) — Это ведь была не самозащита. Это была месть, — последнее слово он произносит с какой-то особой интонацией, но Николас никак не может понять, с какой именно. — Мстить всегда плохо. — А как же благородная месть, которую во всех городских байках воспевают? — пытается пошутить Вольфвуд, пока придумывает достойный отпор. — Убийство во благо, оно бывает? — Ерунда, — легко отмахивается Ваш. — Этого не может быть. — Но ты ведь и сам мстишь. Своему брату. За… ту девушку и не только. Вот тут-то он его и подловил. Ваш медленно поворачивает голову, теребя в руках простыню. Николас слышит, как он пытается справиться с дыханием. — Нет, — медленно произносит он, будто бы потрясённый каким-то открытием. — Это другое. Я хочу остановить его, иначе он продолжит убивать невинных людей. Я не могу поступить иначе. — Тот человек (ублюдок!) тоже был опасен. Кто знает, может быть, застрелив тебя, он бы не успокоился и взорвал свой реактор ко всем чертям? Его собеседник снова отрицательно качает головой. — Он тоже мстил, и я не говорю, что правда на его стороне, и всё-таки… ему нужен был только я. Ваш никогда ещё не стеснялся плакать, и сейчас он снова не сдерживается. Делает он это прямо-таки канонично: со вздрагивающими плечами, всхлипами и слезами, капающими с подбородка. Вольфвуду всегда неловко, когда рядом кто-то плачет, а видеть в таком состоянии самого меткого, быстрого и изобретательного стрелка неловко вдвойне. Ваш со свистом втягивает в себя воздух, пытаясь успокоиться, и снова скатывается в рыдания. Длинный и нескладный, с мокрым лицом, он похож на подростка пубертатного периода, разве что проблемы его немного серьёзнее. После очередного протяжного вздоха священник не выдерживает, встаёт и опускается перед ним на колени; Ваш, всё ещё не прекративший разводить сырость, наблюдает за ним с искренним удивлением и каким-то интересом. — Я не позволю тебе винить себя в этом дерьме, — твёрдо говорит Вольфвуд. — Чтобы я больше не слышал этого, — добавляет он совсем уж сурово. (Никогда бы не подумал, что буду так фамильярно разговаривать с самим Вашем Паникёром. С другой стороны, я никогда бы не подумал, что Ваш Паникёр окажется таким). — И знаешь, что? Да, ты был прав, а я нет. Я не должен был… не должен был, вот и всё. Это больше не просто слова утешения; теперь Николасу и самому противно вспоминать подробности того дня, а особенно тот самый выстрел, которого не должно было быть. Бывшая уверенность в своей правоте, постепенно перешедшая в допущение, снова дала слабину и теперь стала всего лишь попыткой оправдаться. Ваш затих, он внимательно слушает, только вот что Вольфвуд может ещё сказать? — Но знаешь… иногда так трудно удержаться. Может быть, тебе это чуждо, но мы не можем любить всех, мы любим только близких. За тех, кто дорог… мы готовы убить. Нет равноценности, и никогда не будет, и тебе придётся с этим смириться. Тот соскакивает с кровати тоже и садится перед священником, почти вплотную. Николас видит, как он улыбается с каждой секундой всё шире, и это определённо очень странная реакция, совсем не та, которой он ожидал. А Ваш продолжает тянуться вперёд, и Вольфвуд обнимает его — сначала неуверенно;, но тот, похоже, только этого и хочет, и хватка Николаса крепнет. — Я понимаю, — бормочет Ваш; его голос звучит невнятно из-за того, что его лицо крепко прижато к груди Вольфвуда. — Некоторые люди мне тоже дороже остальных. Я знаю, что всех не переубедить; я хотел изменить тебя только потому, что ты особенный. Жизнь Николаса — сплошная череда странных дней, но этот определённо заслуживает приз зрительских симпатий. — Ты должен был так сказать с самого начала: это было бы гораздо эффективнее. — Так ты останешься? — Разумеется, — Вольфвуд всё ещё обнимает его, и это больше не кажется странным — совсем. — Кто ещё тебя остановит, когда ты очертя голову бросишься спасать город от очередной мнимой угрозы?.. Николас говорит это и знает, что не остановит его, конечно, а лишь побежит бок о бок.