Во благо

Вольфвуд угрюмо подметает задний двор. (Поработал день назад пистолетом, а теперь, будь добр, поработай и метлой). От каждого взмаха пыль разлетается клочьями, и становится, похоже, только грязнее, но Николас не обращает на это внимания; да и вообще, его мысли сейчас заняты совсем не уборкой. Он не должен был ссориться с Вашем, он пообещал себе, что вытерпит все его выходки и сохранит хладнокровие; он поклялся в этом несколько раз, пока добирался сюда. Но разве можно было спокойно выслушивать его нападки! Николас сжимает древко так, что оно трещит в его руках. Рано или поздно он всё равно высказал бы это ему. Прости, Ваш, ты должен был давно смириться с тем, что тебе не всех дано переубедить. Что ж, похоже, им и правда больше не по пути. Вольфвуд не понимает, отчего ему так горько об этом думать. Он всегда был одиночкой, и несколько случайных встреч с этим странным незнакомцем (почему-то язык с трудом поворачивался назвать его незнакомцем, хотя они и правда не слишком-то давно увидели друг друга впервые, и всё же Ваш казался близким, куда ближе, чем все его мимолётные приятели) не должны были так повлиять на темп его жизни. Но сейчас — сейчас, наверное, он был бы совсем не против друга, напарника, иными словами — совсем не против компании Ваша. А, может, это совсем и ни к чему. Быть вместе с кем-то — значит от кого-то зависеть, а этого Вольфвуд не любит. (Интересно, Ваш смог бы убить кого-то, если бы жизнь Николаса зависела от этого? Ладно, ты ведь решил, что не будешь на него злиться). — Отец Николас? Вольфвуд поднимает голову, чтобы изобразить улыбку для зовущей его весьма очаровательной девушки — хозяйки этого небольшого дома. Совсем ещё молоденькая и бесконечно благодарная ему за заботу; и когда он предлагал ей свои услуги, то даже допустил на мгновение, что ему с ней по пути. — Из вашей комнаты послышался какой-то странный шум. Она неловко улыбается и очень мило краснеет, но Николас уже знает, что им всё же не по пути. А ещё он знает того, к кому это относится в гораздо большей степени. Когда он поднимается наверх, перескакивая через ступеньки, то обнаруживает Ваша у дальней стены; опираясь на неё, тот медленно борется с застёжками изорванного чёрного костюма. Его любимый красный плащ восстановлению уже не подлежит. (И Вольфвуду, честное слово, за это ни капли не стыдно). Увидев Николаса, он вздрагивает и спотыкается, накреняется в сторону, но всё ещё стоит на ногах. Потом делает шаг вперёд, ещё один, пока не оказывается со священником лицом к лицу, а затем вдруг падает. И пока Вольфвуд опускается на пол, крепко держа его под локти, он забывает о том, что ещё несколько минут назад был готов к их очередному расставанию. — Куда — ты — собрался? — практически рычит он и, не слишком церемонясь, встряхивает. — Это что: такой способ самоубийства? Как ты вообще встал? Ваш опускает голову, пряча лицо за волосами, не сохранившими даже признака обычной причёски, и бормочет что-то про «не хочу быть обузой». И Николас, не сдерживаясь, смеётся, потому что такая глупость могла прийти только в его голову. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — говорит он, и чувствует, как Ваш кивает, уткнувшись ему в грудь. Выждав немного, священник осторожно отстраняется и помогает ему дойти до кровати, с которой он чуть было не совершил бесславный побег; садится рядом, по-прежнему обнимая за плечи. Ваш всё ещё далеко не в порядке, но взгляд у него уже прежний: доверчивый и наивный; и тогда Вольфвуд отчётливо понимает, что настоящий Ваш именно такой, а тот, зловещий и загадочный — всего лишь иллюзия, а никак не наоборот.