Последний повелитель

Did you ever stop to notice All the blood we've shed before? Did you ever stop to notice The crying Earth the weeping shores?       Michael Jackson — Earth Song Бальдр бьет по столешнице с такой силой, что стоящие на ней чернильница и бокал с вином подпрыгивают, красная жидкость выплескивается на деревянную поверхность и начинает медленно растекаться, постепенно подбираясь к краю и пачкая каплями чистый пол. В комнате на мгновение повисла тишина, кажется, все даже перестали дышать, направив озадаченные взгляды на Лив. Я чувствовала, как внутри шевелится мелкое мерзкое торжество. Было довольно проблематично поддерживать этот удивленный образ, когда все мое нутро требовало подпрыгнуть на месте, вздернув руку вверх, и издать какой-нибудь нелепый победный клич. Мне ничего не придется делать, потому что все сделают за меня. Не придется лезть на незнакомые земли, не придется рисковать своей жизнью, не придется прыгать в логово опасного существа, оказавшегося достаточно бесстрашным, чтобы забраться в покои Локи. Изобразить взволнованную даму, которая так сильно не хочет, чтобы кто-то рисковал ради нее, немного попорхать над Лив, надоесть ей, пока не прогонит, попытаться отговорить, получить отказ, убедиться в твердой решимости альвы исполнить задуманной — большего от меня и не требовалось. Действительно, зачем самой марать и так грязные руки, если можно предоставить всю работу другим. — Рехнулась? — Бальдр, видимо, мое мнение не разделял. — Хочешь вернуться туда? Ты сумасшедшая, Лив! Никогда еще не видела младшего принца таким. На висках выступили капельки пота, пальцы крепко сомкнуты в кулаки, в глазах застыло испуганное выражение, но в них также можно было заметить и смирение: он знает, что, сколько ни кричи, сколько слов ни говори, все будет впустую, ведь если Лив решила, то Лив это сделает, отговаривай ее хоть в одного, хоть всем Асгардом. — Это мой родной мир. Когда ты еще деревянными мечами лупил по тряпичным куклам, я была способна на те вещи, которые тебе до сих пор не под силу. Не забывай, Бальдр: ты вырос среди золота, роскоши и бегал к мамке в кровать со своими плюшевыми мишками, я же выросла среди сумрака леса и тварей, которые прячутся в нем; мне не к кому было бежать, потому что родители не пускали меня с холодным оружием к ним в постель. Лив, всегда такая холодная, всегда такая неприступная, резкая, совсем не сочетающаяся с мягкими чертами лица, большими глазами, она казалась лесной нимфой с этой бледной мягкой кожей, не тронутой шрамами, веснушками или родинками, на деле же была опасным воином, под одежками скрывающим шрамы, идущие из самого детства. Она, как Локи, выросла в опасном мире, где любая тварь может вцепиться тебе в шею, стоит отвернуться, поэтому нужна отменная реакция, чтобы успеть ударить первым, пока еще не поздно. Лив не вызывала доверия, она казалась мне тем человеком, который толкнет тебя с обрыва, только бы не упасть самому, но то, как она смотрела на Бальдра, давало мне повод внести поправки в изначальные выводы: она толкнет тебя с обрыва, только бы не упал ее жених. Нужно хорошо постараться, чтобы хоть на секунду перетянуть ее поближе к себе, вырвав из мягких объятий бога; нужно очень хорошо постараться, чтобы схватить девку за волосы и швырнуть под ноги Локи. Он был бы рад такому подарку, ведь легче всего подобраться к человеку через тех, кого он любит, а младший принц, несомненно, душу свою отдал альве. И все же у меня вышло сделать так, чтобы холодная и далеко не глупая голова будущей царицы полуобернулась в мою сторону. Она пошла против Бальдра, против того, кого уважала, кого любила, она посмотрела на меня, обратила свое драгоценное внимание. Такой воин пригодился бы Локи. Конечно, сначала он бы поиграл с ней так, как играют садисты, извращенцы или просто давно потерявшие крышу боги. Потребовалось бы немало времени, чтобы окончательно выбить из нее всякую преданность Асгарду, пришлось бы сломать ее тело, сломать ее душу и разум, сломать все, что она любит, убить всех, кого она любит, доказать ей, что вот, смотри, есть кто-то гораздо могущественнее тебя, ты должна подчиняться ему, ты должна уважать его, выполнять каждую прихоть, скулить, как шавка побитая, от каждого пинка под бок, поджимать хвост от страха просто потому, что так хочется ему, тому, в чьих руках твоя жизнь. — Это опасно. Бальдра пришлось бы убить. Я хотела сделать это сама. Этот мелкий божок раздражал меня своей мягкостью. Любой может быть мягким, любой может быть добрым, ласковым, нежным, но только до тех пор, пока это не несет вред близким. Бальдр был слишком слаб. Может, где-то внутри него таилась эта сила, готовая вырваться в любое мгновение, весенним ураганом промчаться над землей, но я не видела этого — я видела напуганного бога, который даже не думает скрывать свой страх. Страх — слабость, если хочешь быть сильным, то либо не бойся, либо учись скрывать это. Я тоже боялась. Немного, душа еще напоминала о том, что такое страх, животный ужас, волнение, но я забыла, что значит совершать поступки, будучи ведомой своим страхом, а Бальдр напоминал мне об этом, и за это хотелось схватить его за позвоночник и выдернуть его, чтоб остался болтаться в руке, как костяная змея. Мне уже казалось, что я слышу вопль его ненаглядной Лив, предвкушала гнев и боль Всеотца. Локи был бы мной доволен. — Лив, это опасно. Каким-то образом ее лицо оказалось в его ладонях, а лицо строго напротив ее лица, глаза в глаза. Они раздражали меня. Бесили своей непохожестью и тем, как эти непохожести идеально сочетались. Злили своим пониманием, прощением, любовью. Они не умели долго обижаться друг на друга, не умели громко ссориться, не умели драться друг с другом, зато умели красиво и нежно целоваться, до белых костяшек сжимать руки, умели никогда не отпускать друг друга. Бальдр сглаживал острые углы Лив, Лив дарила мягкому Бальдру немного ярости. Бальдр успокаивал Лив, Лив умела привести бога в ярость. Они любили друг друга. С Локи не так. Он извращал мою душу, я помогала ему сделать это как можно успешнее. Я помогала ему — он выпивал из меня все соки, требуя больше-больше, еще больше, требовал все, что я могла ему дать. Мы ненавидели друг друга. Не было взаимовыгоды, не было вообще ничего взаимного, кроме ненависти — единственное, что мы могли успешно дарить друг другу, единственное, что держало нас на таком близком расстоянии. Мы ненавидели друг друга до скрипа зубов, до сбитых в кровь костяшек, до засохших черных сердец. Я испортила ему жизнь; еще тогда, в далеком прошлом, я стала тем, к кому он привязался, а для бога лжи привязанность хуже страха. Он испортил мне жизнь, осквернил все, во что я верила, опустил меня на колени. Я ненавидела его так, как еще никого не ненавидела, но желала до потери пульса. Я желала ему самой мучительной смерти, но была готова сдохнуть за него. У нас не так, как у Лив с Бальдром. И хорошо, у нас при всем желании не получилось бы так. — Мы обещали помочь, помнишь? Мы должны им помочь. — Лив, мы не знаем, один этот вор или их много, мы совсем ничего не знаем. Альвхейм огромен, и ты знаешь, что чем дальше заходишь, тем опаснее становится. Мы не знаем, насколько далеко тебе придется зайти. Я не хочу, чтобы лес забрал тебя. — И не заберет. Никто меня не заберет, дурак. Не недооценивай меня. Бог приподнимается на носочках и касается ее лба своим, а на заднем плане Сольвейг изображает рвотные позывы. Я прикрыла рот рукой, чтобы не засмеяться. Действительно, слишком много соплей разводят вокруг этого, за это время уже давно бы составили и обговорили план. Что за любовь у них такая, если он не верит ей, что она справится. — Я могу тебя переоценивать. Лив хмурится, сурово так сдвигает брови к переносице и делает шаг назад, не успевая уйти дальше, потому что бог весны оказывается быстрее и успевает потянуть назад, чтобы заключить в объятья. Девушка не упирается, прикрывает глаза и обнимает жениха за шею, чтобы удобнее было тыкаться ему в макушку носом. Когда они настолько близко, лучше заметна их разница в росте. — С тобой пойду. Бальдр смешно бурчит, как маленький обиженный ребенок, прижимаясь носом к шее прямо под ухом. — Без тебя справлюсь. Фраза кажется грубоватой, но сказана тихо, спокойно, без былой агрессии. Они испортят друг друга, не так, как испортилась я, а намного страшнее. Рано или поздно влияние друг на друга станет настолько сильным, что былые Лив и Бальдр сотрутся. Они станут другими, ради друг друга изменятся, это их и погубит. Альва станет мягче, добрее, она как утес, который столетиями лижет вода, делая его гладким, а потом и вовсе разрушая. Бальдр станет острее, как заточенный меч, но когда кузнец умирает, больше некому точить меч, затупленный в битвах, и он становится бесполезным и ненужным. Глупцы, они думают, что вместе сильнее. Я же говорю, что они погибель друг друга, ахиллесова пята. Со всякой любовью так, никакой пользы, одни разрушения и страдания. — Я хочу, чтобы она умерла. Сольвейг повисла у меня на руке и широко открыла свои глаза, словно умоляя прикончить эльфийку прямо сейчас. Я оттолкнула девчонку и повернулась к двоим голубкам. Странно, они никак не отреагировали на сказанное Древней. Сольвейг, отвратительно улыбаясь, стучит пальцем по виску. Раз, два, три, словно мозг выстучать пытается. Ясно. Значит, жрецы могут телепатически общаться не только с Бездной, но и с другими Древними. — Убей ее ради меня. Она надоела мне. Она скучная. А ты надоедливая. Сольвейг, конечно, вносит свою лепту в наше дело, конечно, я привязана к ней, но за то короткое время, что мы вместе, у меня руки чешутся придушить ее. Девчонки слишком много, она, казалось, готова была в ванную ко мне залезть, если бы не знала, что за это точно получит. Конечно, убить Лив мне хотелось. Хотелось перерезать всех в этом дворце, но нельзя было. Я понимала, как ощущал себя Локи, будучи свободным, но в то же время со связанными за спиной руками. Все вокруг меня смеются, как смеялись над ним: «Мы позволяем тебе ходить среди нас, питаться нашей едой, ночевать в наших покоях, мы разрешаем думать тебе, что ты свободна, но ты не смеешь и пальцем нас тронуть». От этого бессилия мне казалось, что горло сдавливает и становится трудно дышать. Я возненавидела бессилие, слабость, я возненавидела все вокруг. Оборачиваясь, я видела за своей спиной ничего, кроме темноты, на которой моя обувь оставляла алые следы, быстро впитывающиеся в непроницаемую черноту. Опуская руки вниз, я видела лишь кровь, капающую с пальцев. Мы потеряли счет жизней, которые забрали. Мы давно перестали считать тех, кто был всего лишь преградой к цели. От этого щемило сердце, будто бы мне еще не все равно, будто бы я еще помню, кем была. Что стало со мной? Я не знала, нравились ли мне эти перемены. Я не знала, нравилась ли себе раньше. Я уже ничего не знала. Я жила на одной свой преданности, даже не зная, почему я так предана тому, кто испортил все. Почему я сражаюсь за того, кто ради меня и пальцем бы не пошевелил? Почему я позволила себе стать такой?.. Она сдохнет, Сольвейг. Сдохнет за свою глупость. Они все сдохнут. — Отговаривать тебя нет смысла, да? Ты все равно рискнешь. — Жизнь без риска — не жизнь. Ты завтракаешь и рискуешь подавиться, садишься на лошадь и рискуешь упасть с нее. Просыпаешься каждое утро и рискуешь умереть. Это не больше чем очередной риск, не стоит так волноваться из-за этого, я же всегда возвращалась, вернусь и на этот раз. Подумаешь. Я возвращалась к тебе, даже когда не хотела этого делать. Что я тогда сказала? — Спасибо, что подстрелил эту птицу, но мне не нужна помощь зажравшегося асгардца, не жди от меня благодарности, а лучше иди своей дорогой. Надеюсь, никогда больше не увижу твою рожу. Лив широко улыбнулась, Бальдр тихо рассмеялся, прижимая невесту к себе. По мне мазнуло острое ощущение зависти, чистой злости, а желание отобрать их счастье стало почти невыносимым. Пришлось сжать кулаки и покрепче стиснуть зубы. Я могла бы убить их. Я могла бы убить Бальдра, он легкая добыча, божок, играющий со своими цветочками и солнечными зайчиками, он ничто в сравнении с тем, через что я прошла. Можно было бы впечатать его в стену и убить точным ударом, я уже знала, что боги умирают так же, как простые люди, не нужно никаких волшебных орудий или заклятий, чтобы убить божество. Лив бы страдала, она кричала бы, злилась, попыталась бы убить меня, а в конце стала бы не больше, чем пустым сосудом. Можно было бы выжать из нее все, сделать из нее пустышку; игрушка без наполнителя не больше, чем просто тряпка, и, чтобы можно было играть, ее нужно чем-то набить. Я бы набила… — Действительно, мне не стоит так волноваться. Конечно, ты вернешься целой и невредимой и приведешь домой воров, позарившихся на то, что принадлежит Локи. — Не «брат», а просто «Локи». — Я не буду больше возражать. Если ты говоришь, что все будет хорошо, то я верю тебе. Живот сдавило. Я отвернулась и закрыла глаза, делая глубокий вдох. Тоже так хотелось. Чтоб до хруста обнимали, чтоб доверяли, чтоб волновались, чтоб жизнь отдать готовы были. Перед глазами промелькнула лишь чернота: мне некого было вспомнить, не о ком было подумать. Я не могла представить, чтобы кто-то вот так любил меня, чтобы вечность, чтобы по-настоящему. У меня этого не было. А если у меня нет, то ни у кого не должно быть. Я заберу у них все, сломаю их жизни, растопчу души, разорву тела. Сделаю все, чтобы никто не было счастлив до тех пор, пока несчастны мы, а для нас счастье это что-то потерянное, недосягаемое, с каждым мгновением все отдаляющееся, будто нас выбросили на необитаемый остров, окруженный морем страхов, разочарований, ненависти и злобы, а Счастье — этот маленький кораблик уплывает все дальше и дальше, люди на нем забывают о нас. Правда ведь, какое дело счастливым до несчастных? Да никакого, но только пока несчастные не придут присваивать себе то, что принадлежит счастливчикам. — Заканчивайте. Надоели сюсюкаться и слюнявиться, для этого у них своя спальня есть, а в моей пусть эту мерзость не разводят. — Заканчивайте, говорю, у нас много дел. Я развернулась, слишком громко, наверное, стукнув каблуком о пол. Сольвейг рядом пискнула и потянула за локоть, когда я направилась к двери. — Куда? Дрянь надоедливая. — Пусти, Сольвейг, это тебя не касается. Я выдернула руку и покинула комнату, все-таки позволяя Лив и Бальдру наобещать друг другу еще гору всякой ерунды, пару раз поклясться в вечной любви и облизать друг другу лица, рты и все, что только можно, или чем там занимаются влюбленные, когда их оставляешь наедине. Я уже не помнила, что делала, когда влюблялась, да и вряд ли бы вспомнила.

***

Я слышу, как бьется мое сердце, но так, будто его вырвали из моей груди и положили в соседнюю камеру. Стук слабый и как будто бы не мой вовсе, словно мне вручили чье-то чужое сердце и приказали поддерживать мою жизнь. Тогда куда дели мое? Я не хочу чужое сердце, я хочу свое обратно, это слабое, оно с трудом гоняет холодную етунскую кровь и явно не справляется со своей работой, если в груди у меня неожиданно начинает колоть, и хочется закричать. Но в глотке так сухо, чувство не лучше, чем если бы по ней прошлись наждачной бумагой, и каждый звук выходит хриплым. Я не чувствую своих конечностей, я даже не уверен, что они все еще на месте. Но ведь никто не осмелился бы забрать мои руки и ноги, асы слишком трусливы, чтобы сделать это. Им проще кинуть в клетку к зверю, чем разорвать самим. Грязная работа, они оставляют ее монстрам, потому что считают, что так их руки останутся чистыми, но правда, от которой они так упорно бегут, в том, что их тела тоже давно потонули в крови, как и я сам. Тогда кто забрал их? Я пытаюсь пошевелиться, упорно посылаю нужные команды своему-чужому телу, концентрируюсь только на одном простом действии, но ничего не выходит. Нельзя заставить что-то пошевелиться, если ты даже не уверен, что оно у тебя есть. От злости и ненависти скрипят друг об друга зубы и неприятно сводит и без того больной от голода желудок. Когда меня в последний раз кормили? Странно, что меня все еще волнует вопрос собственного пропитания, но я радуюсь тому, что могу вспомнить хотя бы то, что уже довольно давно не ел. Меня кормили. Да, точно, меня до сих пор кормят. Вернее, мне приносят еду. Каждый день я слышу, как ключ в замке поворачивается, металлическая посуда брякает о пол, а затем вновь звук поворачивающегося ключа. И снова тишина. На некоторое время — может, час, может, меньше. В это затишье я жду. Жду, когда кто-нибудь придет, чтобы помочь мне, но никто не приходит. Все, что я слышу, — биение чужого сердца, которое слишком слабое, чтобы не позволять моему организму достойно функционировать, но достаточно сильное, чтобы не дать мне подохнуть. Я помню, что слышал голос. Приятный женский голос. Я помню, что в нем не было жалости или ненависти, он был каким-то безэмоциональным, но иногда, я уверен, в нем слышались какие-то эмоции. Я не знаю, что это были за эмоции или кому принадлежал этот голос, который мог быть тихим, еле слышным, что я не мог разобрать ни единого слова, или громким настолько, что у меня в ушах начинало звенеть. Вернее, я не могу вспомнить. Хочу, отчаянно хочу вспомнить, кому принадлежит этот голос, но я так давно его не слышал, что у меня в голове остались лишь жалкие его отголоски, которых недостаточно, чтобы возник утерянный образ. Я хочу кричать, но не понимаю почему. Потому что я слаб? А почему я слаб? Что случилось, что я потерял свою силу? Наверное, я снова что-то сделал. Может, украл чего. Или разбил любимую мамину вазу? Нет, скорее всего, я снова подрался со старшим братом. Глупый старший брат, из-за него я всегда чувствовал себя слабым. Мать не любит, когда мы ссоримся, она говорит, что братья не должны драться, они должны защищать друг друга, потому что всегда будут те, кто захочет навредить нам, и тогда мы сможем победить, только если будем все вместе. Все вместе. Кажется, нас трое. Я младший или средний? Как звали третьего брата? Он точно был? Не могу вспомнить их лица, не могу вспомнить собственное лицо. В теле такая слабость. Хочу спать, но откуда-то знаю, что, даже если я попытаюсь уснуть и не проснуться, у меня все равно не получится. Сдохнуть хочу. Отчаянно хочу сдохнуть, но в голове настойчиво бьется напоминание, что еще слишком рано. Я что-то не доделал, у меня еще остались какие-то дела. Точно. Кажется, я должен уничтожить Асгард. А почему я должен это сделать? Господи, я потерял мысль и теперь не имею понятия, за что сражаюсь. В голове такой туман, неудивительно, что я заблудился. Никто не придет ко мне с фонарем и теплой рукой, чтобы помочь выйти из этого мрака. Нет. Никто не придет ко мне, чтобы стать моим спутником в этом мраке. Я совсем один и не понимаю, почему меня все бросили. Мама никогда бы меня не бросила. Она говорила, что всегда будет со мной. Мама. Все ли с ней в порядке, жива ли она? Понятия не имею, какой сейчас год, сколько мне лет, кто я и где. Я не чувствую ступнями пола, значит, я подвешен. Или я не чувствую ничего, потому что у меня больше нет ног. Точно, их кто-то забрал. Наверное, это голос той девчонки. Да, определенно. Это она забрала у меня все. Зачем она это сделала? И, что интереснее, как я мог ей это позволить? Я же должен быть сильным, сильнее старшего брата. Злюсь, потому что знаю, что на меня всегда смотрели, как на урода, а на него — как на надежду Асгарда. Что я сделал не так? За что меня все так ненавидят? Я помню их злые взгляды, они пытались скрыть их, отворачиваясь, когда я проходил мимо. Я чувствую, как в спину мне бьются невидимые камни, они мысленно кидают их и бьют ими меня по голове, когда я падаю. Бьют рьяно, зло, пробивают череп и как падальщики начинают растаскивать мой мозг. Мой прекрасный мозг, с которым никакой другой мозг не мог сравниться. Я почему-то не сопротивляюсь, а позволяю им разрывать мое тело на кусочки, даже не кричу. Точно, я же не могу кричать, это слишком больно. Я не могу издать ни единого звука. Видимо, у меня вырвали голосовые связки. Это тот голос, он забрал и мой голос. Это он первым кинул мне камень в спину, это он сделал мне больнее всего. Почему, за что она меня так ненавидит? Неужели я настолько плохой? Неужели я натворил что-то плохое? Я никогда не хотел быть плохим, я хотел быть хорошим послушным мальчиком, но никто не видел во мне такого ребенка. Точно. Вот почему я здесь. Никто не хотел играть со мной, поэтому я придумал свою игру. Я придумал свою игру и пригласил в нее своих друзей. Я пригласил своих друзей, и мы стали играть вместе против моих противников. Неужели мы проиграли? Когда успели… Нет, мы не должны были проиграть, ведь вместе мы сильнее. Значит, я сдался. А зачем я сдался, если начал выигрывать? Во всем этот голос виноват. Это она уговорила меня сдаться. Нет. Нет-нет-нет. Не она. Кто-то другой. Был кто-то еще. Был кто-то еще. Кажется, мое время вышло. Я уже знаю, что наступает, когда время выходит и затихающий стук моего сердца нельзя расслышать за грохотом цепей над моей головой. Знаю, что сейчас не произойдет ничего хорошего. Но я готов к этой боли, потому что теперь я, кажется, вспомнил, ради кого ее терплю. Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Мое, да придет Царствие Мое, да будет воля Моя, яко на небеси и на земли. И приведи меня во искушение, и не избави меня от лукавого, Ибо Мое есть Царство, и сила, и слава во веки.