Н.Н.Н.

      Когда спустя почти десять лет к ней возвращается зрение — еще мутное, размытое и не такое обостренное, как раньше, Никель не верит. Ей все кажется, что она вновь провалится в темноту, где её будут резать.       Но она видит. Видит солнце.       Оно пробивается сквозь зашторенные окна, и Никель ослеплена даже этим тонким лучиком.       Ей хочется кричать Эдварду: «Ты был неправ! Все можно вернуть и без помощи этих тварей!» — но Эдварда здесь нет.       Она растерянно смотрит на врачей (алхимиков, точнее говоря) вокруг себя и понимает, что не может выдавить и слова. Она только закрывает лицо и начинает плакать. Кто-то хлопает её по спине, осторожно обнимает, но Никель всё плачет и бормочет «Спасибо».       Они отказываются принять от неё хоть какие-то деньги или что-либо. Ещё тогда, четыре месяца назад, когда Отчаяние привёл её сюда, с завязанными глазами, уставшую и нервную, они посмотрели и сказали, что шансы есть, но тогда она навсегда потеряет способность видеть более чётко, чем сейчас. Они подрежут мышцы и исправят форму зрачка, но обратно она уже никогда это не получит. Никель не колебалась, но и не надеялась. За семь лет она свыклась с тем, что могла снимать повязку лишь ночами, что по-прежнему видит только во тьме, что ходит, опираясь на Отчаяние, как на собаку-поводыря. Мысль, что она могла потерять и это, пугала, но они искали этих алхимиков так долго…       Иногда она вспоминала Ревность. Отчаяние рассказывал, что когда-то тот был слепым — идя днем под руку с Отчаянием, Никель пыталась представить, как Джелес передвигался вот так всю свою жизнь до лаборатории.       В какой-то момент стало вдруг интересно, что могло заставить слепого ребенка стать жестоким садистом, но потом эта мысль исчезает.       Как только у неё появляется возможность, она отправляет Эдварду письмо. Точнее, как и обычно, пишет его Отчаяние, а Никель диктует: она почти совсем не помнит буквы, в отличие от Отчаяния с его высшим образованием. Эдвард дал адрес, когда они прощались. Он тогда неловко уточнил: «Это не совсем мой адрес, а моего механика. Она сохранит письмо к моему приезду, а я, как получу, отвечу».       Она пишет, что ей вернули зрение, и спрашивает, как его дела. Она намеренно не упоминает Энви. Ненависть к нему по-прежнему сильна, и прощать его Никель не собирается.       Ответ приходит спустя почти три месяца, когда надежды на него уже нет.       Эдвард зовёт её в гости и говорит, что они с Алом будут очень ей рады. Он ничего не говорит об Энви, и Никель надеется, что тот исчез.       Отчаяние отклоняет её предложение отправиться вместе: ему нравится в горах, среди неспешной жизни, и здесь он точно обретает просветление. Он наконец-то нашел свое место в мире и не намерен его покидать. Никель слушает это с улыбкой, понимая, что тому просто будет нечего там делать.       Самую долгую дорогу она едет на поезде, но уже из централа идёт пешком. Хочется посмотреть, как и чем живёт страна сейчас. Идя по площади одного из городов, она вдруг цепенеет, видя оркестр и среди него Ревность. Тот играет на фортепиано и не замечает никого, но когда выходит вместе с остальными музыкантами на поклон, то его глаза останавливаются на Никель и расширяются.       Он стал старше, лицо заострилось, и впалые скулы, видные раньше лишь частично, теперь проступили под конец щек отчетливо. Он не потерял своего обаяния — лишь приобрел лоск. Никель ненавидела его, но сейчас отчего-то могла лишь тонко сжимать губы. Наконец она нервно ими дергает и складывает в подобие странной усмешки. Ревность замечает это и неуверенно кивает.       Позже, когда он спускается со сцены, то с сомнением роняет:       — Ты жива.       Никель хмыкает. В те дни, пока Дерзость лежала под капельницами, Ревность знал о её присутствии, а значит, знал, что она выжила — его вопрос подразумевал другое.       «Ты дожила до этого момента».       — Ты тоже, — с насмешкой замечает Никель. — Только что-то не видно Краст.       В лице Ревности мелькает смятение, хотя сперва — Никель успела разглядеть — его глаза нехорошо вспыхнули.       — Она жива? — зачем-то уточняет Никель.       — Умерла месяц назад.       Никель чувствует злорадное торжество, и, кажется, оно мелькает в её лице, потому что взгляд Ревности становится враждебным.       — Я не буду врать, что мне жаль, — честно говорит Никель и смотрит с вызовом. Она ждёт, что Джелес набросится на неё, и готова отразить атаку, но тот не двигается. Только губы его кривятся, будто по ним зарядили пощечиной.       — Нам никогда не была нужна твоя жалость, — его голос немного дрожит, и Никель понимает, что это от переполнявших эмоций и прежде всего злости. Ревность сдерживается: из гордости, скорее всего, но Никель становится любопытно.       — Почему она умерла?       — Заражение крови, — лаконично роняет Джелес. — Заразилась от пациента в больнице.       Никель странно на него смотрит, сбитая с толку.       — Больнице?       — Да. Работала там вместе с мужем.       Это бьет под самый дых. Никель стоит как громом пораженная и пару секунд просто смотрит на Ревность, чуть надменно выгнувшего брови.       — Мужем? — нервно усмехается она. — У них, может, и дети есть?       — Есть. Двое. Мальчик и девочка.       Никель стоит, раскрыв рот, и Джелес снова кривит губы в непонятном не то смешке, не то высокомерии.       — … — Никель молчит, но потом все же выдавливает: — Навещаешь их?       — Конечно.       Простота ответа выбивает почву из-под ног, но Никель продолжает как-то стоять. Они слушают, как начинает играть другой солист на виолончели.       — …вы живете тут? — роняет не к месту Никель, не зная, что бы хотела сказать в целом. Не осталось ни злорадства, ни обиды — лишь смятение.       — Можно и так сказать. А ты?       Никель вдруг представляет, как по утрам Ревность водит детей Краст в детский сад, а вечером играет с ними в мяч. В ней вспыхивает незнакомая боль.       — Стальной позвал в гости. Иду проведать его.       Ревность даже не вздрагивает при его упоминании — лишь в его уже более взрослом, но по-прежнему красивом лице мелькает испуг. Но Джелес тут же берет себя в руки и равнодушно кивает.       — А сама чем занимаешься?       Его такой простой, мимолетный и, как бы сказал Отчаяние, вопрос «из вежливости» бьет под дых ещё сильнее. Никель отчего-то кажется, что все совершенно не так, как должно быть.       — …ещё не решила, — брови Джелеса чуть выгибаются. И с этим жестом Никель вдруг понимает, что осталась единственной, кто цеплялся за прошлую злобу. Все пошли дальше: Краст завела семью, Ревность стал музыкантом, а она…       — Понятно. Удачи, — Джелес произносит это ровным голосом, ему все равно, что с ней будет, но даже это, даже его удельная вежливость заставляет Никель вспыхнуть.       — Благодарю, — цедит она и уходит. Она не может заставить себя сказать что-то искренне. В памяти жив насмешливый смех Ревности, когда он сжигал ей губы в подземелье.       …       Дом Эдварда ввергает в ещё большее уныние.       Они крепко обнимаются при встрече, смеясь и хлопая друг друга по спине. Живая рука смотрится на Эдварде непривычно и бьет по позвонкам слабее стальной. Эдвард стал выше её, и Никель не упускает возможности пошутить над этим, намекая на их перепалку в лаборатории. Однако тот реагирует приглушено: да, он ностальгически улыбается, но видно, что его это не трогает в той же степени, что Никель.       Губы той начинают чуть дрожать, а сердце странно разламывается на части.       Отчего-то она представляла, что тот дорожит теми воспоминаниями так же, как и она.       А потом её глаза падают на дверной проход, и там стоит он. Энви.       Виснет тяжелая тишина, в которой они смотрят друг на друга, а потом Зависть спокойно — спокойно, Никель не верит! — роняет:       — Привет.       Она в гостях, ей надо сохранять вежливость хотя бы из уважения к Эдварду, но при виде Энви её кровь вскипает в бешенстве. Она разом вспоминает всё, что между ними было, но Эдвард здесь, и она не должна обижать его, но!..       — … — Никель кивает, бледная как полотно.       К счастью, Энви сразу же понимает её настрой и поэтому исчезает. Он появляется снова лишь к вечеру, когда с работы приходит и Альфонс.       Юноша. Не доспех. Никель поражено смотрит на него. Так вот какой человек скрывался за теми забралами?..       Они живут в какой-то непонятной полуглуши, поэтому вечером тут тихо. Они ужинают вместе, хотя и без Энви, и Никель, глядя на повзрослевшего Эдварда, задается вопросом, так ли сильно поменялась и она сама.       — Тебе тут не скучно? — с улыбкой спрашивает Никель, окидывая дом взглядом. Просторный, но не слишком большой: в нём ровно столько места, сколько нужно двум-трем людям.       Эдвард со смешком пожимает плечами (более широкими и покатыми, чем Никель их помнит).       — После всего, что было, для меня это самое то, — поясняет он.       — Чинить чужие поломки? — иронизирует Никель, но Эдвард хмыкает.       — Кому поломки, а кому целый мир.       — Ты о той шкатулке? — Альфонс поднимает голову от тарелки, улыбаясь. Никель подмечает, какая нежная у того улыбка. Доспехи… никогда не смогли бы этого передать.       — Ага, — кивает Эд. — Мне тащат все подряд, и часто среди этого то, чем люди очень дорожат, но что сломалось. Поэтому я своего рода здесь волшебник со своей алхимией.       Никель усмехается.       — Бывший государственный алхимик — и простой барахольщик…       В глазах Эдварда пляшут озорные искорки.       — Зато тут меня никто не назовет цепным псом. Теперь я пёс вольный, — они смеются, но в Никель что-то протестует.       Лежа вечером в кровати, она размышляет над этим всем, но не понимает. Что-то не то, но она не может облечь это в слова. Только ощущение протеста.       Она понимает, что Эдвард заслужил этот покой. Но скрываясь здесь под другим именем и даже не афишируя свои способности… А Альфонс помогает ему в этом.       С другой стороны, чем лучше она? Все эти годы искала с Отчаянием алхимиков, способных помочь, думала лишь о себе, и её это не очень-то и беспокоило. Имеет ли разве она какое-либо право на осуждение?       В какой-то из дней она случайно роняет, что повстречала Ревность, и рассказывает о Краст. Эдварда это удивляет.       — Краст умерла? Заразившись от пациента? — в его лице неверие, но в то же время задумчивость.       — Так сказал Ревность. Он следит за её детьми.       Это удивляет Эдварда ещё больше.       — Кто бы мог подумать… — в его улыбке непонятная горечь.       — Тоже захотел детей? — Никель усмехается, отчего-то чувствуя, что это больное место того. Улыбка Эдварда становится шире, но не искреннее.       — Нет.       Он что-то скрывает, но Никель не понимает что.       — Я думаю, Энви может принимать разные облики. Это не должно стать проблемой, — с неясной даже для себя желчью говорит Никель. Эдвард замирает, а потом медленно переводит на неё глаза. Под его взглядом становится совестно. — …извини.       Эдвард молчит, а потом замечает:       — Просто это странная форма наследия для той, кто была «охотницей» на цепи у Данте. Ты так не думаешь?       — Я думаю, что меньше всего она думала о собственном наследии, — фыркает Никель. — Это ты с тонкой душевной организацией, а она была с чувствительностью затупившегося топора. Просто жила, как получалось, и всё.       Эдвард переводит взгляд за поля, к самому горизонту впереди, где тлеет закат.       — И тем не менее Ревность тоже…       Никель хмурится.       — Он всего лишь играет роль «нормального».       — Прошло уже слишком много лет. Сложно все время «играть» кого-то так долго.       Эдвард говорит это искренне, неосознанно тыкая Никель вновь в мысль, от которой она отмахивались.       Что всё давно поменялось.       — Энви это не мешало, — язвит Никель. Эдвард отрывает взгляд от горизонта и вновь смотрит на неё. Внимательно, проницательно.       — А что бы ты хотела оставить после себя? — вдруг спрашивает он.       Никель теряется на вдохе.       — …       Она не знает, что ей следует ответить, но в горле стоит ком. Ей вдруг резко становится жаль, что она вообще сюда заявилась.       «Не стоило приезжать», — думает она, до рези в глазах всматриваясь в горизонт. И хотя Эдвард терпеливо молчит, ей слышится укор в этой тишине.       — Почему я вообще должна хотеть оставить что-то после себя? — вдруг огрызается она. — Мне хватило того, что со мной было, я хочу просто спокойно жить.       Эдвард снова внимательно на неё смотрит, но на этот раз с вопросом.       — А я разве запрещаю?       — Нет, но все эти твои вопросы… они странные.       — Обычные. Но раз ты на них так реагируешь, то, видимо, для тебя они такими не являются.       Естественно, не является. В Никель протестует буквально всё: и успокоеннный Эдвард, и «просветленный» Энви, и в целом все это место — оно все выглядит сущим бредом! Так не должно быть! Ведь Эдвард был великим алхимиком! Ведь Энви мучил её и всех, кто оказывался в подземельях! О каком «наследии» может идти речь?! Единственное наследие, которого Энви достоин — это сожжение заживо, чтобы потом зарядить его пеплом пушку и выстрелить в море!       Кажется, последнее она говорит вслух, потому что Эдвард мрачнеет и сжимает челюсти. Никель сперва пугается, а потом понимает, что это и было тем, что страшило её всё это время. Что всё поменялось, и она больше не знает, как жить.       — …я не буду извиняться, — сдержанно роняет она. — Я не ты. И я не могу его простить. Но я, кажется, поняла, что ты хотел до меня донести. И поэтому за прошлые вспышки перед тобой — да, я прошу прощения.       Эдвард смотрит холодно, но без укора — Никель с тоской думает, что семь лет назад он бы вспылил и наорал бы на неё. Но не теперь. Теперь он взрослый и обретший уверенность, равновесие. Не то что она.       — Как знаешь.       …       Никель уходит на следующий день, скомкано прощаясь и пряча глаза. Альфонс явно грустит, зато у Эдварда непроницаемый взгляд, не говорящий ничего как хорошего, так и плохого. Только когда они обнимаются в дверях, он произносит:       — Я желаю тебе удачи во всём, что бы ты ни искала, — и между ними словно пропасть, но Никель…       Она вдруг видит в Эдварде того мальчика, уговаривавшего её однажды попытаться спастись. Почти умолявшего пойти с ним. Благодаря словам которого она и выжила. Ей чудятся тёмно-синие круги под глазами, алый плащ, на котором выжжена карта, холодная стальная рука, вцепившаяся в её предплечье и слёзы, слёзы, слёзы…       И внезапно осознает, что это то, кем Эдвард и остался. Он всеми силами пытался спасти её тогда — пытается и сейчас. Он никогда не теряет надежды и всегда оставляет человеку шанс, и это то, почему он смог в итоге принять Энви. Это его нутро. Он не смог очерстветь несмотря ни на что.       — Стальных сердец не бывает, да? — после того, как она это говорит, Никель понимает, что всё время улыбалась.       Глаза Эдварда округляются, но Никель лишь качает головой, мол, не обращай внимания.       — Тебе здесь всегда рады, — говорит вместо этого Эдвард и чуть сжимает ей руку. И Никель понимает: это правда.       — Да. Спасибо.       Она уходит со странным чувством радости и благодарности. Даже мысль об Энви, не вышедшем попрощаться, не портит этого.       Долгие годы потом она вспоминает гомункула, стоявшего тогда в дверном проёме и его спокойное, размеренное: «Привет». В тот день он не был оружием, надсмотрщиком, истязателем — просто человек с фиолетовыми глазами, живший в этом же доме.       В доме.       Дом. Он обрел дом.       И в этот момент Никель думает, что Зависть обрек себя сам.