Н.Н.Н.

      Он смотрит на свои руки и чувствует зуд.       Чешется. Кожа нестерпимо чешется, её хочется разодрать. Это не только из-за лекарств.       Ему нестерпимо тошно от собственного тела.       От всего, что с ним тут делали, чтобы «вылечить».       Если бы он был «обычным», то и не оказался бы тут.       Его мачеха, глядя на него, почти всегда кривилась. Потому что была тупой и не могла понять, как обращаться с детьми.       Крикливая, мерзкая бабища.       Откуда ей знать, каково жить, когда ты не понимаешь, как работает этот мир. Сдать в психбольницу после попытки суицида — вот и всё, на что хватило её скудного ума.       Отчаяние ненавидит самого себя за то, что оказался здесь только потому, что «отличался». Особенно своё тело, выживающее раз за разом, хотя сам Отчаяние хочет лишь одного.       Чтобы всё это кончилось.       Зависть и Ласт ухмыляются, если проходят мимо него. Энви может глумиться. Он здесь частый гость, ведь нашёл себе забаву. Ему нравится доводить Отчаяние до слепого бешенства, а потом хохотать.       Все смотрят с презрением на его «подумало, сделало», и Отчаяние это раздражает до дрожи пальцев.       Однажды во время кормёжки он берёт нож и пытается отсечь всё, что может выдать в нём пол. Его останавливают. Но недостаточно быстро, чтобы он не покалечил себя.       С тех пор на него смотрят как на ненормального, но он выдерживает чужие взгляды. Потому что теперь идиоты они. Ведь прав он, обращаясь к себе как «оно».       Я то, кто есть.       Он не идёт на контакт с другими заключенными. Поэтому, когда в клетку напротив забрасывают тощую белобрысую девчонку, Отчаяние даже не обращает на это внимание.       Однако она сверкает злыми глазами, и всё внимание Энви перекидывается на неё. Но девчонка не ведёт себя как Отчаяние, не бросается в ярости на прутья, пытаясь достать и оторвать хотя бы лоскуток кожи — она лишь продолжает упорно твердить своё, с прежней пылкостью заявляя, что все они тут твари и однажды она похоронит их вместе с этим местом.       Она надоедает Энви, и поэтому, когда её вбрасывают в камеру после эксперимента, Зависть не даёт хоть кому-то подойти к ней, чтобы облегчить боль. Он пытается шантажом заставить её изменить своим принципам, но та лишь плюёт в него, а потом опять скрючивается в углу камеры.       Энви не убивает её лишь потому, что ему запретили.       Врачи так и не осматривают девчонку, а та не прекращает стонать и метаться. Отчаяние снимает с рук ряды бинтов (следствие очередной попытки окончить этот кошмар) и бросает в её камеру.       — Они обезболивающие.       На самом деле в них красная вода, но Отчаяние не знает этого.       Его связки хрипят, как несмазанные петли: недавний эксперимент всё ещё даёт о себе знать.       Девчонка странно смотрит, но благодарит.       — Никель, — представляется она. Отчаяние только кивает, и больше они не разговаривают.       На утро приходит Ненависть с врачами. Отчаяние пространно думает, что на это скажет Энви.       — Ты отдало? — спрашивает она. Отчаяние смотрит на неё ошарашено. Ненависть первая, кто обратилась к нему так, как он делал сам.       — Да, — кивает он.       Угол губ Хэтред дёргается, как будто бы в усмешке, но высокомерной. Однако сама гомункул ничего не говорит.       Врачи делают перевязку ослабевшей Никель, а потом уносят с собой: та хуже перенесла операцию, чем они ожидали. Отчаяние успевает заметить под светом ламп, что кожа Никель точно иссушенная земля: вся сухая и покрытая трещинами, из которых обильно течет сукровица. Все бинты, отданные ранее, промокли насквозь.       — Промокашка, — издевательски констатирует Энви, проходя однажды после очередной «операции-доработки».       Взгляд той полыхает бешенством из-под лба, но она молчит. Её кожа снова лопается и болит, и, видимо, поэтому Никель экономит силы. Но Энви продолжает глумиться ещё какое-то время.       — Что, даже не пожелаешь гореть в Аду? А где же жаркие обещания скорой смерти? Силёнок поубавилось, полудохлая?       В конце концов Никель всё же рычит нечто неразборчивое, но, очевидно, полное ненависти и презрения. Зависть хохочет, и Отчаяние вдруг открывает рот.       Звук, вырывающийся из растерзанных связок, не похож на человеческий и мало различим, но точно глушит изнутри.       Энви затыкает от внезапности уши, а потом удивлённо смотрит на него через плечо, сдавливая ладонями голову.       Зависть может избить за это до полусмерти, если не убить в принципе, но для Отчаяния, пытавшегося умереть уже столько раз, это нестрашно. Однако Энви только смотрит и щурится — очень внимательно, как если выискивает место побольнее.       — Вот как, — наконец хмыкает он, а потом вдруг снова хохочет. — Очередная любовная драма. Хорошо, пусть будет по-твоему! — и уходит.       Отчаяние не кормят несколько дней за эту выходку. Никель грустно улыбается и проталкивает через коридор поднос с собственной едой. Тот с тихим ударом врезается в прутья у камеры Отчаяния.       — Спасибо, — снова говорит она. Её глаза смотрят все с той же благодарностью, что и после ухода Энви.       Отчаяние не понимает, почему у неё такой взгляд, но еду принимает.       — Когда я вырвусь отсюда, то обязательно вытащу тебя тоже, — повторяет она уже в который раз. Отчаяние не хочет, чтобы его вытаскивали. Он просто хочет уже умереть, но ему не позволяют. Его собственное тело отчаянно хочет жить и постоянно выкарабкивается. — Где ты жил до того, как попал сюда?       Отчаяние чуть дергает бровью, но не поправляет Никель. Возможно, потому что из её уст «жил», а не «жило» не звучит оскорбительно или унизительно.       — В городе.       — А чем занимался?       — Училось. На юриста.       Глаза Никель округляются, и она недолго молчит, уставившись перед собой.       — Это… благородная профессия. Как же ты оказался здесь?       Отчаяние морщится.       — Я не хочу об этом говорить, — он ждёт, что Никель прекратит разговор, но она лишь пожимает плечами.       — Ладно. А у меня вот мама умерла когда, я от тёти сбежала и сама стала скитаться. А потом меня сюда продали.       Она не говорит это с тоской или горем — Никель просто констатирует то, что есть, и даже чуть усмехается. В ней чувствуется стержень, и у Отчаяния это вызывает интерес.       — Почему ты сбежала от тёти?       — Это долгая история, — хмыкает Никель, поправляя бинт на лбу. — Хочешь послушать?       Отчаяние как раз доедает суп и кивает. Никель смешливо улыбается.       — Ну, хорошо, — и принимается рассказывать.       Незаметно они начинают разговаривать так каждый день, и Отчаяние видит, что Никель веселеет, непроизвольно заряжая и его.       Однажды Отчаяние усыпляют дротиком.       Он приходит в себя в другом блоке, а в его руку вставлена капельница. Так он лежит ещё много дней, пока в один из них ему не говорят, что теперь он гомункул.       Рядом с ним лежит мальчик, у которого перевязаны глаза и который проходит окончательную «настройку». Это будущий Ревность, но пока что он просто «полудохлый», как и все они тут.       Они больше не в камерах — скорее, одноместных палатах, но Ревность странно хорошо чувствует, что делает Отчаяние через стену, даже без глаз.       — Я слепой почти с самого рождения, — признается он однажды. — Поэтому все слышу, как летучая мышь.       Этот мальчик привязывается к нему, и Отчаяние, не любитель идти на контакт, только молча слушает все, что тот говорит.       А говорит он много. То о лаборатории, то о будущем, то о снах. Отчаяние устало смотрит на хрупкую фигурку Ревности, когда его выводят на «донастройку» и думает, что тому следовало бы печься о еде, а не чём-то подобном.       Иногда у Ревности резко наступает жар — тогда Отчаяние слышит, как тот скребётся ногтями по стенам, и это постоянное царапание невыносимо. Он призывает врачей каждый раз, когда Ревности плохо. Доктора раздраженно смотрят на него: от звуковых волн Отчаяния закладывает уши и падает давление, но Форлорн упрямо продолжает это делать. Если бы врач был нужен ему, а не Ревности, он бы не позвал: он по-прежнему хочет, чтобы все кончилось.       Но этот скрежет слишком невыносим, чтобы его игнорировать.       Как итог, Ревность, на которого звуковые волны действуют гораздо слабее, чем на остальных, привязывается ещё сильнее.       Они могут смеяться вместе с Отчаянием и спорить, кого быстрее выпустят. Иногда обмениваются едой (здесь её подбирают уже под каждого) через прутья. Отчаяние выписывают раньше, чем Ревности снимают повязки с глаз.       Данте улыбается ему с каплей превосходства и добивает тем, что теперь он бессмертен. Отчаяние охватывает безудержная злоба, но Данте говорит, что у неё есть способ прекратить его муки — но только после того, как он отслужит ей определенное количество лет. Если же он воспротивится, ему вырежут голосовые складки и тогда… она не договаривает, но Отчаяние понимает и так. Он соглашается.       Из него делают надсмотрщика, и Отчаяние не без гордости думает, что он, по праву, лучший из всех «охотников» тут. Он не издевается, не провоцирует и не применяет силу — он может решать всё словами, и многие подопытные относятся к нему с уважением, какое ещё позволяют их уставшие тела.       Однажды он сталкивается с Ревностью у камеры Никель, в отсек с которой ему впервые разрешили зайти.       Это другое крыло, но условия здесь такие же, а поэтому вместо дверей — решётка. Ревность с издёвкой смотрит на Никель через металл, и глаза этого мальчика, такие красивые и сияющие, вдруг вспыхивают алым, а следом и губы Никель, обугливаясь.       Никель отскакивает прочь от решетки и закрывает лицо руками, отворачиваясь. Следом вспыхивает её голова. Светлые, как пшеница, волосы, сьёживаются и опадают, а Никель вскрикивает от неожиданности.       — Всё, вспомнила? — с издевкой бросает Ревность. — Вот кто ты есть на самом деле! Пустышка, смерть которой и не заметят, очередной номер, НИКТО! Ты никто!       Отчаяние откидывает Ревность до того, как понимает, что происходит. Тот не узнаёт его.       — Ты кто.       — Прекрати, Ревность, — глаза мальчика расширяются на первом же звуке. Он не знает внешность, но помнит голос. Слепая летучая мышь.       — Отчаяние, — выдыхает он. На мгновенье кажется, что Ревность сейчас его обнимет, но он вдруг усмехается. — Значит, ты здесь.       Отчаяние передергивает внутри. Ревность поменялся.       — Как видишь.       — Защищаешь безутешных? — склабится Ревность.       — Слежу за порядком, — холодно отвечает Форлорн, ставя тем самым точку в их разговоре.       Глаза мальчика вдруг дёргаются, и в них сверкает что-то отчаянное.       — Ты же один из нас. Зачем ты её защищаешь.       Отчаяние поджимает губы.       — А зачем издеваться над теми, кто не может ответить? Чем тогда ты лучше тех, кто делал то же самое с тобой?       Ревность дёргается, точно его полоснули ремнём. Они оба вспоминают одно и то же.       Их соседние «палаты», издёвки Энви и Ласт и тошнотворное «полудохлые». На секунду Отчаяние думает, что сейчас тот пристыдится и уйдёт, но Ревность вдруг свирепеет и набрасывается на него с самым настоящим рычанием.       Они катаются по полу и дерутся, но не используют свои способности, и Отчаяние не понимает почему, но не собирается начинать это первым. Их растаскивает Ненависть, шедшая мимо, и смотрит на обоих с ледяной усмешкой. Ревность выглядит всё таким же злым, но чужое присутствие вынуждает его умерить пыл, и они расходятся.       Конечно же, Ненависть докладывает об этом Данте, и Отчаяние переводят в другую лабораторию. Почему его, а не Ревность?       — Потому что ты, в отличие от этой твари, обращался с нами как с людьми, — выплёвывает Никель, когда Отчаяние приходит попрощаться.       В другой лаборатории, на удивление, спокойнее. Там нет Энви, и Ласт более частый гость, а ещё там периодически появляется Лень — с ней, как ни странно, Отчаяние ладит лучше всего.       Иногда, очень редко, его возвращают в старую лабораторию, если Энви или Ласт нужно отлучиться на поверхность. Там он знакомится с Дерзостью, но их общение не задаётся сразу же: Краст дразнит его, а Отчаяние хорошо чувствует, насколько та на самом деле пуста. Как итог, они дерутся уже по-настоящему, почти убивая друг друга перед Данте, но их останавливает Лень.       Он устаёт от этого всего в какой-то момент, и решает проверить, не соврала ли Данте. Отчаяние протыкает себя, поджигает, вливает химикаты и всячески пытается найти способ положить конец этому кошмару. Но, кажется, Данте не обманывала, и он выживает и восстанавливается раз за разом. К несчастью самого Отчаяния.       Однажды, после очередной попытки, к нему приходит Ненависть — не Энви, не Ласт, а именно Ненависть. Она смотрит стыло и безразлично.       — Приказано вернуться, — говорит Хэтред, глядя на его отчетливые шрамы на руках.       — Зачем? — Отчаяние приподнимает голову. Его отросшие волосы скрывают часть лица. Он замечает, что Хэтред выглядит немного измученной.       Но Ненависть только дергает углом губ — подобие улыбки, не делающей её похожей на человека. Скорее, лишь ещё больше выставлявшей бездонную пропасть между.       — Бунты.       И Отчаяние понимает, что речь о Никель.       — Вот как.       Отчаяние ждёт, что Хэтред что-то скажет о его шрамах, но та молча выходит из комнаты. Форлорн не понимает, почему она так поступает, и поэтому не выдерживает:       — Обычно всех удивляет моё поведение. Но не тебя. Почему?       Ненависть полуоборачивается через плечо.       — Мне нет дела до твоей судьбы и прошлого. Всё, что имеет значение — это лишь сейчас, — и уходит окончательно.       И в этот миг Отчаяние понимает, что добился своего. Его кто-то принял. Среди этого кошмара и беспросветного ужаса нашёлся кто-то, понявший его.       Отчаяние поднимается и идёт следом. И с этих пор прекращает попытки покончить со всем вокруг.