Любовь - эт тоже болезнь

      Когда Тосиро отодвинул седзи, этот дуралей, Гинтоки Саката, герой войны, талантливый мечник, мастер на все руки по профессии и алкоголик по призванию, сидел на полу возле унитаза, разбросав ноги, и смотрел перед собой стеклянным, отрешенных взглядом. Воротник-стойка смялся и молния на рубашке разъехалась, обнажив крепкий рельефный торс; штанины завернулись, оголив жилистые голени. Хиджиката шире открыл дверь, чтобы Садахару смог увидеть своего хозяина. Пес весело залаял; громадный хвост зашуршал из стороны в сторону, подметая пол.       — Твой питомец волнуется за тебя, а ты сторожишь здесь унитаз?       По сравнению с Гином, Тоси выглядел отлично; даже рубашка не помялась после того, как он полночи душил диван в попытке уснуть, которая к слову заметить, под утро закончилась успешно…       Гинтоки моргнул и поднял болезненный, будто мертвый взгляд на Тосиро; босая стопа шаркнула по полу…       — Садахару всего-то. — Гин согнул ноги в коленях, тяжело выдохнул. — Он хочет погулять, и ему… Ему похер, что сегодня я негулябелен. Так-то.       — Серьезно?.. — Хиджиката пристроил в уголке рта сигарету. — Уважительная причина, чтобы сидеть возле унитаза целый день.       — Сидеть возле унитаза с отравлением, или сидеть на унитазе с диареей? Все это неприятно, чтобы вдаваться в подробности. — Гинтоки улыбнулся. — Это совсем не то, о чем я просил в «Пустом зале». Если учесть причинно-следственную связь, лучше бы он не исполнял моей просьбы, и не показывал меня такого всем.       Хиджиката пожал плечами и сказал, что понятия не имеет, что Саката имеет в виду, да и ему в обще-то все равно:       — Как ты помнишь, я отказался от участия в ваших с Сого терках. Я сожалею, что не воспринял всерьез свое предположение, что ты сам запал на китаянку. — Тоси ухмыльнулся — на свежую голову вчерашнее озарение казалось каким-то зыбким, неправдоподобным. Оставалось удивляться: как так вышло, что он добрался до правды будучи нетрезвым?! — Это значит, йородзуя, что теперь разбирайся сам.       Тосиро вышел в коридор, тихо ступая по полу; его шаги удаляясь, стихли в глубине дома — наверное, пошел в приемную офиса «Мастаков». Там он надел жилет, подвесил ножны с катаной на своем поясе и, прихватив китель, вернулся к приоткрой створке туалетной комнаты. Гинтоки все еще сидел на полу с видом утомленным, изможденным, но с осознанным взглядом.        — Я буду не против выпить с тобой еще, — в голосе ощущалось дружелюбие, — но угощать уже будешь ты.       — Вопросов никаких, — согласился Гин, — но не сегодня… Не сегодня, определенно!       Тосиро погладил Садахару по носу пальцем, тот, казалось улыбался, настолько благодарен был:       — Бывай, йородзуя.              «"Мастера на все руки Гин-чана". Эта вывеска уже обветшала, и от времени кандзи на ней поблекли…» — Будто вспомнив о солнце, Кагура обернулась по направлению к ослепительному сияющему диску на ясном небе, и украдкой выглянула из-под купола зонта, что держала над головой.       Жаркие дни не лучше дождливых ночей, и только одно объединяет их — они все равно проходят.       Вопреки или, не смотря на… Скорее — не беря во внимание фактический талант мечника и гениальный ум этого парня, характер у него оказался весьма неоднозначным: то ленивый бездельник-соня, тролль и сквернослов, то упорный, вдумчивый трудоголик и созерцатель. Находясь рядом с ним, или — вернее — под его присмотром в должности капитана, Кагура тоже наблюдала за Сого, и пыталась вообразить себя рядом с ним…       — Капитан Окита, докладываю! — рядовой стрункой вытягивается перед распростертым на полу офицером, что ладонью подпирает голову, и ожидает разрешения.       — Мне докладывай, — доносится с другого боку, точно злостный прикол, и Кагура, подставив кулачки под скулы, уныло глядит на визитера. Она сидит на пятках за низким столиком, заваленным кипами бумаг; черный офицерский китель лежит на ее плечах, рыжие волосы, собранные в хвост на затылке, струятся по ее спине.       Бедолага теряется, зыркает на йородзую, округляя глаза, затем на офицера на полу. Остаётся только с недоумением сказать «не понял», но не положено.       — Вопросы ей, — бубнит Окита, указывая на Кагуру. — Она на замене.       — Но мне нужны вы, Окита-сан!.. — и так целый день. Один раз ближе к вечеру, кто-то сообразил, как обратится именно к Сого, «заместителю командующего», и тому пришлось выслушать. Он потеснил Кагуру за столиком и, невзначай сунув наушник в ухо, подпер щеку ладонью. Докладчик увлеченно зачитывал текст на тему уличной банды, выдававшей себя за подразделение Дзей, — дебоша и неразберихи, устроенные в одном из кварталов, но Окита отсутствовал, всерьез утомленный долгим днем и тревожной ночью. Кагура не понимала, почему на заданные вопросы ее сосед отмалчивался. Потом заметила проводок, тянущийся от уха Сого, и рассердилась. Она выдернула наушник и, когда парень покосился на нее, одарила уничтожающим взглядом. Сого никак не выдал своего раздражения, если оно у него вообще было, и только когда подчиненный скрылся за дверью, оставив на столе папочку с докладом, он вернул наушник в ухо…       Эта была последняя попытка не отрубится — заткнуть уши и включить что-то динамичное, чтобы заполнить голову шумом, — как позже удостоверился парень, не увенчавшаяся успехом. Сого закрыл глаза, и в полной мере ощутил тяжесть в теле от усталости. Казалось, голова вибрировала, будто вращаясь по кругу, но с этой девчонкой он так и не поспал! Он хотел спихнуть все на нее и сачковать, но, что-то пошло не так…       Окита почувствовал прикосновение прохладной ладони к своему лицу и торопливо разлепил веки. Кагура прикасалась к нему только что, но уже отняла руку, обнаженную, тонкую и точно полупрозрачную из-за бледности кожи. Сого поймал ее за мягкие пальцы на полпути, аккуратно и крепко. Кожа у девушки и в самом деле на ощупь оказалась прохладной и нежной.       Йородзуя, без сопротивления со стороны и собственных усилий, отняла свои пальцы из мужской ладони, и поправила, спавший с ее округлого плеча пиджак. Она еще чувствовала чужое прикосновение, невесомое, точно ее касался ветер, и молчала…       — Что это, китаянка, — спросил Сого, вытащив из кармана брюк фольгированную упаковку с капсулами.       Кагура устроилась на пятках напротив, и всматривалась в его лицо, словно впервые видела, а потом сообщила:       — Это снадобье от тупости — съешь их и поумнеешь.       — Тогда тебе они нужней. — Он смотрел на свой китель, который удостоили чести целый день обнимать и согревать это хрупкое, но только на первый взгляд, тело. «Ее тело; тонкое, гибкое, соблазнительное… Как она выглядит без одежды? Должно быть ночью, она затмит луну и звезды…»       — Здесь один дурак. — Она хмурилась, вглядываясь в него; словно знала, о чем тот думал…       — Ты хотела сказать — дура? — съязвил Окита, вытащив второй наушник из уха.       — Нет. — Она отвела взгляд в сторону. — Я не имею привычки шататься по ночным улицам, когда льет как из ведра…       — Да ну?! — ухмыльнулся тот, поддавшись девушке навстречу. — А не тебя ли я вчера встретил ночью под ливнем?..       Кагура наклонилась вперед и хлопнула ладонями по столу; в ее глазах, выразительных, темно-синих — в их глубине проскользнуло раздражение:       — Пф! Встретил! Ты преследовал меня, долбанный сталкер!       Отосэ поманила Кагуру к себе, прервав череду ее воспоминаний о дне, в котором та была капитаном первого отряда военной полиции сегуната, и девушка, встрепенувшись поспешила к хозяйке закусочной.       Старуха ухмыльнулась, приложившись к сигаретке губами, и сцапав Кагуру за плечо сухой морщинистой рукой, выдохнула дымок в сторону:       — Ты все-таки вернулась, Кагура-тян.       — Все-таки?.. Что-то произошло с Гин-тяном?! — Йородзуя, спохватившись, едва сорвалась, чтобы убежать, но пальцы на ее плече вдруг сжались крепче. И, кто знает, почему она вдруг предположила плохое…       Катарин выплыла из полумрака забегаловки и, сложив руки под грудью, прислонилась с другой стороны дверей:       — Еще совесть есть спрашивать! — Она с чувством сплюнула, сохраняя картинное раздражение во всем своем существе. — И зачем ты снова приперлась, стерва?!       Кагура с вызовом посмотрела на Катарин:       — О чем ты?! — Она сжала руку в кулак, дернувшись в ее сторону. — За базар ответить придется, драная кошка!       — Сама драная! — Та засучила рукава кимоно. — Ведешь себя как дешевая потаскуха!       — А?! Ты охренела!       — Эй, а ну угомонились! — Отосэ встала между девушками. — Замолчали, я сказала! — Не прилагая особых усилий она съездила кулаком по голове с парой кошачьих ушей, вынудив их обладательницу осесть, болезненно поморщившись. Кагура остыла сама, испытав облегчение от того, что старуха была на ее стороне. — Я хотела поговорить с Кагурой наедине, могу я это сделать, наконец?       — Зачем, Отосэ-сан?! — Катарин ощупала шишку на макушке, с презрением сузив глаза в сторону йородзуи. — Гоните ее отсюда — от нее одни проблемы!.. — Она сконфузилась под пронзительным взглядом хозяйки бара и, пожав плечами, махнула рукой. — Конечно, говорите. Может, она поймет…       Кагура с недоумением оглядела Катарин, и тревога шевельнулась в ее душе: что-то не нравилась ей нападка помощницы старухи, да и намерение Отосэ поговорить с ней — порядком тревожило.       Серьезные разговоры никогда не предвещали хорошее, аналогично — серьезные арки в «Гинтаме» всегда заканчивались чьей-то гибелью…       — То, о чем я хочу поговорить, мне самой не по сердцу, но я уверена, что тебе нужно помочь советом, — произнесла Отосэ; они с Кагурой стояли под тенью от лестницы, ведущей на второй этаж, чтобы наверняка никто ничего не услышал. Йородзуя тяжело вздохнула, но облегчения не почувствовала — ее грудь будто сдавило стальными кольцами, что мешали ей дышать; красивое лицо отражало внутреннюю задумчивость, и тень беспокойства отражалась в глазах.       — Прости старухе ее наглость, но в моем возрасте больше нечем заниматься, кроме как следить за соседями. — Она стряхнула пепел в сторону; на сигаретном фильтре остался след ее помады. — Кроме меня этим неприглядным хобби занимаются и другие люди нашего района, Кагура. Они видят, что ты живешь в том доме с мужчиной и, не станет для тебя новостью, что именно они думают о вас двоих?       Кагура сконфузилась, в отчаянной попытке сохранить отстраненность.       — Мне плевать, что думают эти идиоты, — пробубнила она, отводя глаза; по ее виску катилась мутная капелька пота. — Мы, мы просто работаем вместе!       Отосэ оценивающе оглядела девушку, ухмыльнулась:       — Плевать? Хорошо… Тогда дальше слушай: у людей складывается определенное представление о том, что они наблюдают изо дня в день. Люди видят, как ты и Гинтоки заходите вечером в тот дом вдвоем, а утром так же вдвоем выходите из него. То, что происходи за дверями, никто не видит, но тут уже подключается воображение. Соответствует ли воображение действительности, или нет, знаешь только ты и знает Гинтоки. Только ты и Гинтоки знаете точно, что между вами происходит, Кагура.       Йородзуя поджала дрожащие губы, напрягая мышцы с такой силой, что они заболели.       — Мы, мы просто… — «Работаем вместе?..» — Мы не обязаны доказывать кому-то, что не являемся л-любовниками.! — Она вспыхнула, отмахиваясь от мыслей. — Почему мы должны уделять внимание чужим домыслам?! К черту их всех! Важно то, что мы знаем правду о себе, а другие всего-то суют нос не свое дело!       Отосэ обнимала себя за локти, сигаретка все еще дымилась, зажатая между ее пальцев, дотлевая:       — Не обязаны, говоришь. — Она взглянула в лицо взволнованной девушки. — Хорошо. В этом есть доля правды: люди неправы, что суют нос не в свое дело, но… Нельзя закрыть всем рты, Кагура, нельзя завязать всем глаза, ты должна понимать это. Люди видят и обсуждают ваш треугольник…       — Что, — полушепотом выдохнула рыжая.       — Тем утром я видела, как ты бежала за офицером Шинсенгуми. Все бы ничего, но кто-то из соседей видел тебя и его ночью вдвоем, заходивших в Йородзуя в отсутствие Гинтоки. Слухи, знаешь ли.       Кагура побледнела, испуганно уставившись на Отосэ:       — Но!.. — «Это правда, но…» — ее вдруг затрясло от бессилия и злости. — Между мной и этим дураком ничего не было! Этот идиот, он..! Он просто увязался за мной, вымок до нитки, и мне было жаль бросать его на улице под ливнем! Гин-тян поступил бы так же!       — Что такое, Кагура? Почему ты так взволнована, неужели тебе не все равно, — спросила старуха, улавливая настроение в мимике собеседницы. — За закрытыми дверями не видно, что происходит в доме, а злые языки только и ждут повода поболтать. И ты права, им нет дела до тебя и Гинтоки, но это ли не повод промыть ваши косточки? К мужчинам не пристают сплетни, если он имеет несколько женщин, а вот к женщине — всегда! Мне ты объяснила, что между тобой и тем полицейским ничего не было, но как ты объяснишь свою невиновность другим? Или снова скажешь, что тебе плевать? Что не обязана оправдываться перед людьми? Не обязана, конечно, но грязь вдогонку - всегда неприятно.       — Отосэ-сан… — Кагура содрогалась крупной дрожью; ее лоб взмок. — Я не думала, что моя помощь тому придурку навредит Гину… Я не подумала, что кто-то поставит все с ног на уши. — Она опустила глаза, вполголоса спросила: — Над ним теперь смеются из-за меня, да? Они считают, что я его предала?       Лицо старухи вытянулось в недоумении, отчего морщинки на лбу и в уголках глаз, казалось разгладились. Слова девчонки звучали наивно, но искренне, и это подкупало не сомневаться в ней.       — Кто знает. — Отосэ улыбалась, поблекшими с годами глазами всматриваясь в молодое девичье лицо. — Только тебе известна правда, не так ли? Возьми перерыв, поразмышляй над тем, чего ты хочешь в своей жизни… Подумай: использовать людей в своих интересах — нечестно, не считаешь?       — Я не использовала..! — Она умолкла, поймав себя на мысли, что, кажется, использовала одного в надежде забыть другого. Но с чего все началось?       — Вспомнила что-то? — Отосэ сощурилась, всматриваясь в Кагуру.       — Скорее — осознала… — Она неуверенно попятилась к лестнице.              Когда седзи из внутреннего коридора раскрылась, вторженец, а им был Хиджиката, узрел любопытное явление: Сого и Кагура сидели друг напротив друга, поглощенные бумажной работой. Хиджиката закрыл створку, вспотев, и подхватив подошедшего к нему Кондо под руку, гневным шепотом выпалил:       — Смотри, кого приволок в штаб твой любимец, Кондо-сан! — Он распахнул седзи.       — Хиджиката-чертов-урод-сан, где ваши манеры: я просил вас стучаться. — Он глянул в листик перед собой. — Б-1.       Кагура почесала карандашом затылок, изучая свою схему расположения кораблей для игры в морской бой, и, усмехнувшись, заявила:       — Мимо! Е-3?       Хиджиката опешил на секунду, потом выпалил:       — Кого ты уродом назвал, мелкий засранец! Какого черта здесь делает эта девка, Сого?! — Он ткнул в Кагуру пальцем.       — Ну-ну, Тоси, — протянул Исао, поглаживая зама по локтю. — Успокойся.       — Ранила~, — протянул Окита, перечеркивая часть своего примитивного корабля.       — Завались там, майофан, иначе я потоплю твой линкорн с чайкой на парусе! — Она показала ему указательный палец. — Е-4?       Хиджиката ринулся на девушку с кулаками, Кондо сцапал его со спины в тиски крепкого обьятья:       — Тоси, перестань, не видишь: дети играют!       — Эта девка не должна находится здесь! Сого, твою мать! — Хиджиката совершил еще несколько резких телодвижений в попытке достать Кагуру. — Дети?! Где ты детей увидел — наглые монстры! — Он высвободился из хватки, навис над ребятами. — Сого, я казню тебя завтра утром за нарушение правил Кодекса Шинсенгуми! Слышь? Ты слышь?!       — Ммм, ранила, — протянул капитан.       — Е-5!       — Ра-анила! — с напускным безразличием протянул Окита. — Хиджиката-сан, я на замене вас пока вы прохлаждаетесь, а Китаянка мне шестерит.       Кагура приложила Сого о столешницу лбом, едва не переломив столик надвое, выпалила:       — F-3?!       Хиджиката с недоумением задумался: она помогает ему?       — Ранила! — Сого совершил резкий выпад, рассекая ребром ладони воздух, где только что была шея Кагуры.       — F-4! — Девушка опрокинула столик, отвлекая внимание, и двинула Оките в подбородок ладонью, чуть не выбив ему челюсть.       — Ранила! — Капитан сжал нос йородзуи между пальцев, и та, прослезившись от боли, схватила его за шиворот и метнула в противоположную стену, чуть было не свернув собственную шею.       — Кончайте, детки! Сого! — Кондо поймал схему с расположением флота Окиты, кружившуюся над головами собравшихся: — Твои корабли десятипалубные!..       — За что, китаянка?.. — Сого выбрался из дыры в стене и с хрустом размял шею. — Ты испортила перегородку…       — Десятипалубные корабли — нечестный ход в игре, недоумок, — процедила девушка.       Хиджиката закурил, демонстрируя всем своим видом недовольство, и, прежде чем уйти, сказал:       — Иди домой, йородзуя. — Он выпустил дымок через рот, на миг скрывшись за пеленой. — Твои наверняка скучали по тебе за время четырёхлетнего перерыва… Сого! Зайдешь потом ко мне, напишешь объяснительную…       Кагура переступила порог и окунулась в полумрак тихой прихожей Йородзуя. Сквозь бумажные вставки в деревянных рамках седзи просачивался дневной свет. Пахло чем-то странным, неприятным, и девушка поморщилась. Она направилась в приемную офиса, быстро миновав коридор, и замерла на пороге: полумрак — жалюзи опущены, на столике и под ним мелкий мусор, похожий на пепел и сигаретные окурки; на полу валяется томик «Джампа» и пепельница, подаренная Козенигатой Гину, как мужику, сваренному в крутую (и не важно, что Саката никогда в своей жизни не курил), какие-то бутылки и пластиковые коробки из-под еды на вынос — на одном из диванов, а на втором — Гинтоки в домашнем косоде и штанах.       Садахару повеселел увидев любимую хозяйку — подскочил с нагретого на полу местечка и, спешно перебирая лапами, подошел к ней за порцией ласковых объятий. Девушка обняла громадную морду собаки, прижавшись к мягкой шерсти щекой.       — Хороший мальчик, надеюсь, этот идиот погулял с тобой. Он покормил тебя?.. И давно он изображает мебель, в надежде слиться с обстановкой?       Садахару сел по команде, неугомонный хвост зашуршал по полу, и Кагура позволила себе взглянуть в сторону Гина…       После того, как Тосиро ушел этим утром в штаб, Гинтоки выполз из уборной на четвереньках и, выпросив у пса десять минут на сборы, направился в ванную. Садахару принимал его действия за игру, а потому заливисто лаял, нервируя. Гин усилием принял вертикальное положение, привел себя в более менее сносный вид, и, нацепив на пса поводок, посоветовал ему вести себя прилично, иначе в связи со скоропостижно кончиной хозяина, он попадет в приют для животных. Садахару согласился с условиями, а потому погуляли они без происшествий.       Кагура присела на корточки у того дивана, где, растянувшись, спал Гинтоки; дышал он глубоко и медленно, устроив голову на сгибе руки. Собственно, именно он являлся следствием неприятного запаха в доме — от него разило с такой силой, что смело можно было закусывать. Кагура поднесла ладонь к своему лицу, пальцами зажав крылья носа. Внезапно захотелось хорошенько двинуть этому придурку, но прежде, чем она вытрясет из него душу, неплохо было бы узнать причину такого состояния. И в интересах Гина, чтобы эта причина была уважительной, но…       «У меня нет права задавать ему вопросы и осуждать его действия, даже если они тупы, как теперь. Кто я такая, чтобы вмешиваться в его жизнь? Разве не мешать я хотела? Разве не уйти я собиралась? — Она усмехнулась и, подобрав томик «Джампа» с пола, положила его на столик. — Ведь не думала причинять неприятности, пусть и не жалею. Поделом! — Она поднялась на ноги, искоса взглянула на Гина. — Дурак! Ты такой дурак! Просто дурак! Дурак! Дурак! ДУРАК!!!»       Кагура бегала по дому, гоняя ветер — распущенные волосы развивались по воздуху, шуршала пола платья, облегая стройные ноги. В какой-то безумной горячке она занялась уборкой: выбросила все пустые контейнеры из-под еды на вынос и бутылки в мусорный пакет, смела окурки и сигаретный пепел; протерла столик. Затем вытерла пыль и, вооружившись шваброй и тряпкой, старательно мыла пол. Садахару сидел в дверном проёме между коридором и гостиной пока сох пол, и наблюдал за Кагурой. Надо заметить, что её действия нравилась ему куда больше, чем те, что до её прихода совершал Гинтоки. Не поднимая жалюзи, не нарушая полумрака в комнате, Кагура открыла окно, чтобы проверить и, проходя мимо спящего Гина, картинно замахнулась на него…       Странные люди — странные во всем, Кагура бубнила под нос все земные ругательства, которые только знала, и Садахару сообразил, что они адресованы Гинтоки. Потом Кагура смягчилась (пес понял это по снисходительной интонации ее голоса), достала из шкафа одеяло и набросила на Гина с долей небрежности; дулась, хмурилась, косясь на него, но не поправила! Потом ушла из комнаты, нарочно топоча, какая-то недовольная, рассерженная. Хлопала дверными перегородками в коридоре, потом — ящичками навесных шкафчиков в кухне, и когда шум затих по прошествии времени, запахло чем-то съедобным…       Садахару с недоумением приподнялся с пола, собираясь пойти, посмотреть, чем занята Кагура, но спящее на диване тело подало признаки жизни, завладев его вниманием.       Странные люди — странные во всем, а этот белобрысый мужик до сих пор ничему не научился! Сколько раз он приползал домой на коленях и ничком валялся в прихожей, пока рыжая девчонка не подберет его. Сколько раз он страдал головной болью и мучился жаждой, пока она не принесет воды; сколько раз Гин зарекался, что и капли алкоголя в рот не возьмет, но периодически встречал утро возле унитаза, как правило просыпаясь от бодрящего леща Кагуры: «Давай, уматывай!» — Она выбрасывала его в коридор, не церемонясь особо, но в конечном итоге все равно приходила, когда он просил ее помощи.       — Эй, где я? — Гинтоки блуждал сонными глазами по вымытой гостинной мастаков, кутаясь в одеяло. Бодрящий осенний воздух вытеснил все неприятные запахи и принес с собой аромат выжженной солнцем листвы с улицы. — Я бы подумал, что меня украли, но псина здесь. — Он сглотнул — во рту страшный сушняк, в ушах — гул — хотелось убиться об стену.       Гин обхватил голову ладонями, надеясь, что боль отпустит, но нет. Он тяжело вздохнул, убеждая себя в том, что все будет хорошо, надо лишь взять себя в руки.       — Кагура. — Он натянул одеяло на голову, опуская босые ступни на пол, и облокотился на колени. — Кагура~…       Она услышала с первого раза — всегда слышала, но не торопилась приходить.       — Сукомбу, где мое сукомбу?.. — слышался голос Гина, растягивающий слова. — А, вот оно!..       Кагура с сомнением покосилась в сторону гостинной: «Я не видела там сукомбу! Там не было сукомбу, да? Правда ведь? Я просто не могла не заметить его!»       — Садахару, хочешь?.. — спросил Гинтоки. — А? Что говоришь: оставить Кагуре?.. Думаешь, стоит?       Садахару с недоумением смотрел на Гинтоки в коконе одела, и не понимал с кем тот говорит — в комнате никого не было, да и глаза его закрыты, а голова опущена. Видимо, этот человек окончательно двинулся…       — Кагура? — Он молчал, прислушиваясь к тишине, надеясь, что она подкрадется к нему, мягко ступая: «Нога тридцать седьмого размера… — Он усмехнулся, вспомнив сборище фетишистов на приеме у терапевта, которые стояли на коленях перед Кагурой и протягивали руки к ее обнаженным ступням. — Дзура — идиот…»       Девушка уступила своим желаниям, собираясь вот-вот пойти на зов, но пока она наполняла ковшик холодной водой, она сумела убедить себя в том, что надо еще потянуть время. Хотя бы за попытку развести ее как девчонку, заманивая сукомбу, которых точно у него нет…       Гинтоки вынырнул из-под одеяла и, оглядев свои ладони, задумчиво пошевелил пальцами: «Второй с половиной?.. — Он взмок, с напряжением сосредотачиваясь на ощущении упругости груди под кожей своих пальцев. — Не, третий… То была твёрдая троечка».       — Блин, о чем я думаю вообще, — пробурчал Гин, усилием открыв глаза. — Кагура…       — Гин?       Гинтоки аж вздрогнул, на минуту приободрившись — сердце пропустило пару ударов и кинуло в жар: «Гин?! Чего я так разволновался — она просто позвала меня по имени… Просто позвала меня, не добавив «тян» — обычное дело, да? Я же сам не добавляю никаких суффиксов к ее имени. Обычное дело, фух, да. Определенно, фух… Возьми себя в руки, Гин-сан… ДАЖЕ Я САМ НИКОГДА К САМОМУ СЕБЕ НЕ ОБРАЩАЛСЯ ТАК! Не то, чтобы я зол, нет! Это, это! Просто это прозвучало как-то иначе…»       Он посмотрел прямо в темно-синие глаза, и ощутив как губы растягивает улыбка, спешно подавил ее. Чему тут радоваться?! Конечно, она вернется в Йородзуя — всегда возвращалась, куда бы не уходила. Безусловно, она придет, если позвать ее, на помощь, и воду принесет, чтобы дважды не ходить.       — Кагура?       Она улыбнулась, а по коже бегали мурашки — слышать собственное имя, произнесенное с нежностью очень приятно.       — Гин-тян? — Она протянула ему ковшик с водой, наклонившись.       Он придержал одеяло на своем плече, беря ковш: «Может, показалось..?»       — Ты все-таки пришла…       Вопрос ей почему-то не понравился, но, вздохнув, Кагура с наигранным весельем шлепнулась на диванчик рядом с Гинтоки, и заглянув ему в лицо, с упреком заявила:       — Что значит «все-таки»? Ты думаешь, что однажды я уйду и никогда не вернусь?.. — Сама себя задела — собственные слова огорчили ее: больше всего на свете Кагура хотела остаться в этом доме с этим мужчиной навсегда.       — Я боюсь этого, — честно сказал он, опустив взгляд в ковш, что стоял на его коленях, придерживаемый ладонями с двух сторон. — Но я так же знаю, что это произойдет…       — Зато ты сможешь привести в этот дом женщину и устроить свою личную жизнь, — подметила девушка, старательно изображая безразличие во всем своем существе.       Гинтоки с недоумением посмотрел на Кагуру, та сидела, втянув голову в плечи, подпирая овал лица кулаками, и, сдвинув колени, смотрела в сторону. Разрез белого платья обнажал бедро; на спине неровными прядями лежали длинные волосы.       — Не вижу смысла менять шило на свайку, — с деланным равнодушием отмахнулся Гин.       — Неужели есть разница? Она тоже будет брать без спроса твою пену для бритья и смотреть бои без правил по телеку, когда на другом канале — «Прогноз погоды».       — Не обманывай читателей, бои без правил идут после полуночи, и ты все время засыпаешь на рекламе, — возмутился Гин, поднеся ковш ко рту, и с шумом отправил в пищевод пару больших глотков.       — Она тоже будет засыпать на рекламе, если тебе принципиально, — отмахнулась Кагура. — Вот только Садахару я здесь не оставлю — с собой заберу. Он — моя собака.       Питомец мастаков, услышав свою кличку, с ожиданием посмотрел на этих двоих.       — Еще чего. — Гин поставил ковш на столик. — Садахару — талисман Йородзуя, и ты не посмеешь забрать сердце Йородзуя.       — Тогда чье сердце мне забрать?       — Мое, сойдет?       Пес гавкнул, глядя на входную дверь, весело перебирая лапами.       Кагура обернулась к Гинтоки, тот не смотрел в ее сторону.       — И тебя устроит такой обмен?       — Бери, если смелости хватит. — Он бросил на нее взгляд, полный искорок.       Девушка фыркнула, не сумев скрыть улыбку:       — А если я обману тебя? — Она волновалась. — Что, если я заберу и то и другое, что тогда ты предложишь своей пассии?       — Моей пассии? — Гин рассмеялся — устало, приглушенно, но искренне. — Какой пассии, Кагура?.. Я хотя бы раз приводил сюда кого-то за все время, что мы живем здесь вместе?       — Ого! Неужели, мы жили вместе?! — Девушка вытянула ноги, выпрямившись на месте. — Ты ничего не перепутал, Гин-тян?       — Нет?! — Он сел полубоком к ней. — То есть — ты без причины уже пять с лишним лет прессуешь меня?       — Причина была всегда! — Кагура пригрозила ему пальцем, насупившись. — И я была справедлива!       — И какова причина для наезда в этот раз? Скажи: тебе просто скучно, да?.. — Он понял, что она готова возмутиться, и поднес палец к ее губам, опешив ее. — Тише, тссс… Тебе нравится доставать Гин-сана, я прав?       Взгляд Кагуры искрился, словно морская вода в свете заходящего солнца, нельзя было не заметить этого. Её лицо светилось, и какая-то внутренняя красота исходила от него. Ей понравилось, как Гинтоки умудрился сбить с нее спесь, не доводя до кипения.       — Эй, Кагура, что с тобой? — спросил Гинтоки, перейдя на полушепот. Мягкость во взгляде и лёгкая улыбка на затененном лице. Он завороженно смотрел в этот сияющий взгляд: «Она ведь любит меня… Да?» — Используешь на мне какое-нибудь свое гендзюцу?       Она улыбнулась, задыхаясь от нехватки воздуха.       — Кто-то уже использует на тебе гендзюцу «Вечного похмелья», — подколола девушка, поднявшись с места. Она обернулась и вдруг расцвела улыбкой. — Паппи! Ты здесь! Давно не виделись!       Умибозу с радостью распахнул объятья для дочери — она нечасто находится в хорошем настроении, чтобы самой подойти и обнять его. Смущенная, взволнованная, Кагура просто перешла от первого акта ко второму, как ни в чем не бывало, и свою радость направила в папкину сторону.       — Папуля, ты давно стоишь там и подслушиваешь нас? — Гинтоки напрягал тот факт, что батя мог услышать лишнее. Впрочем, он услышал и увидел достаточно, а они, увлеченные друг другом, просто не обратили внимание на гостя.       — Я пропустил все мимо ушей, — выкрутился тот, рассматривая Кагуру. — У тебя все хорошо?       — Всё хорошо! Я кое-что приготовила там, — она указала в сторону кухни. — Как ты учил, надеюсь, получилось так же хорошо!       — О, судя по запаху — получилось! Я прикупил кое-что в супермаркете по дороге сюда. Там в коридоре пара сумок, посмотри. Я взял красный рис, а как тебе, и немного мяса. Ну и так, кое-что по мелочи.       Садахару вилял хвостом, глядя на отца с дочерью, что переговаривались между собой на любимую тему. Пес знал, когда этот крепкий старик является в дом Йородзуя, ему обязательно перепадет кусок хорошего мяса.       А Гин?.. Гин пытался перемотать все сказанное, чтобы оценить это с точки зрения папочки, но очень скоро сдался, спрятав лицо в ладонях:       — Блеан, какая-то кара божья… Как невовремя этот лысый мужик!