Игры с Дьяволом

***

Я бессильно уронила голову на стол и жалостливо простонала, обхватив руками свой несчастный живот. Черт, как же больно! Должно быть, со стороны мой скулеж выглядит очень забавно… Блин, даже дышать больно. Такие голодные муки меня в последний раз душили лет, эдак, пять назад, в годы нищеты. И я еще смела тогда жаловаться! Ненавижу шпионские вылазки. И провалы. Потому что за них всегда люлей влетает. Пока я, ткнувшись носом в бедный стол, тихо себе под нос стонала, пытаясь хоть как-то подавить пульсирующие порывы режуще-тупой боли, я макушкой чувствовала на себе этот оценивающий взгляд ядовитых янтарных глаз. Вот щас, например, меня оценили тыщ на пять. Чувствую себя сродни без пяти минут наложницей, на которую строго пялится будущий «папочка». Аж на дрожь пробивает! Я, с ленивым трудом отодрав морду от лакованной поверхности, встретилась в упор с этим самым кощунским взглядом. И практически сразу же об этом пожалела. Хоть этот конкретный зэм и сидел спокойно распластавшись на стуле по ту сторону столика, закинув ногу на ногу и лениво подперев щеку ладонью и, вроде бы как, ничего особенного не делал… этот взгляд был невыносим. Как расплавленный свинец, он тягуче полз по моему телу, прожигая все насквозь; с глаз к щекам и подбородку, ниже по шее, мимо ключицы, затем к груди и все ниже, ниже… Сколько бы слоев одежды, брони или даже лат на мне ни было, я все равно чувствую себя голой. Всегда. Как бесстыже. Ненавижу. Хоть и работаю в борделе. А еще эта дурацкая ухмылка. Как у кота, сожравшего хозяйскую канарейку. Причем этой самой канарейкой была я. — Чего насмехаешься? — процедила я сквозь зубы, откровенно пытаясь скрыть приступ отвращения. Терпеть не могу играть в такие вот гляделки. Хочется сквозь землю провалится, лишь бы не чувствовать на себе этот насквозь сверлящий взгляд. Жуть экая. Ответом мне стало красноречивое молчание и все та же беспардонная ухмылка. Я, сморщив нос от ноющей боли, прижала к груди колени, упершись пятками в край стула, и вновь стукнулась лбом о деревянную поверхность. — Чудовище-е… — промычала я в колени. Нет, я понимаю, провинилась, заслужила и все такое, но не до такой же степени! Сослать хрен знает куда на три дня, а потом холодную и голодную бессовестно «проучить» и похрен, что два дня не жрала, не спала… Чертов садист. Пару секунд спустя послышался приглушенный саркастичный смешок. — Какая ты милашка, когда злишься, — а в голосе такая же издевка, как и на лице. Хотя вроде бы и послышалась нотка откровенной жалости (которую я терпеть не могу), но это ни черта не сгладило нахлынувшего на меня приступа приторной моментной обиды (как свойственно, нам, женщинам!). Его приступы сказочного похуизма всегда бесили. Причем люто. О-очень. Он всегда так, когда я чего-нибудь отчебучу не того. Вишь ли, он тут начальник — велено, значит сдохни, но сделай. Не сделаешь — готовь задницу, будет бука. И никакой жалости, никаких ути-пути. Большая девочка, значит, умей отвечать за свои поступки. И да, я, кажется, уже упоминала, что он чертов садист? — Ты зачем меня так измучил, гад? — снова пробурчала я едва членораздельно в колени, не отрывая головы. Вопрос был риторический и ответа я не ожидала. Может, я просто так утешала себя. Вся такая бедная, несчастная, ждала, что меня приласкают и утешат, а вот хрен (в прямом смысле тоже, ага)! Кстати, «измучил» — о-очень мягко сказано. Сиреневые синяки на моих бедрах, запястьях, плечах, шее, разнообразные царапины и даже укусы на моей бедной спине об этом подробно рассказывали. Хотя со стороны выглядело, будто я сбежала с пыточной камеры. Если спальню считать карцером… Половина ранений, конечно, не его страстей последствия, но оные тоже имеются. И болят чуть ли не сильнее боевых! Фраз лишь лениво пожал плечами и отвел взгляд в сторону, попутно отпивая своего ужасно ароматного кофе с какой-то зэмской лекарственной хренью от своего поганого кашля. Облегчение-то несказанное. Его взгляд гнобит, как бетонная плита, на которой стоит Око Мира. Тем более, у него, как у этакого талантливого мистика, мысли просто жуть какие осязаемые (всякий раз, когда он в голове меня раздевал и ставил чуть ли не раком, это ощущалось). И мысли всегда такие же тяжелые, плотные и тягучие, как и сам взгляд. Вот прямо сейчас я кожей чувствовала, как между нами звенит воздух, будто раскаленный лавовыми потоками Осколка Язеса. Ненавижу… И самое веселое — ему это до чертиков нравилось. — Мне показалось, «кое-кто» был не против, — выпалил зэм наигранным и раздражающим тоном а-ля «а что-то разве не так?». Коне-ечно, я щас прям медленно превращаюсь в королеву суккубов, мать его. Было там у меня время в полубессознательном состоянии выражать свои «против»! Э нет, я еще жить хочу. — Ну-ну, — издевательски выдала я, — Когда это я успела стать мазохисткой и почему мне никто ничего не доложил, м-м? В ответ Фраз лениво откинулся на спинку стула и красноречиво промолчал в своем стиле, сверля меня все тем же сутенерским взглядом. В нем так и читалось «тебе разве не понравилось, детка?» Низость, достойная его. И чистого вида пытка. Вот он, момент, который я так люто ненавижу; когда в душе текут реки дегтя, а сверху ползет нестерпимо сладкий мед. Самая настоящая пытка… И, тем не менее, было что-то в этом запретно манящее. Кого я обманывать пытаюсь? Фразу врать — пожалуйста. Ему я врала и врать буду, не краснея, ибо нехуй. Заслужил, гаденыш. Но себя так провести не получится, увы… Я слишком низко пала. Извращенка. Пошлое животное. Потаскушка. Смотри, в кого ты превратилась! Сквозь стиснутые зубы шиплю, что ненавижу, а ведь в сердцах наслаждаюсь, как ящерица млеет на теплом камне. И мне все мало и мало. И от этого на душе так грязно, что, кажется, ни одна купальня Сарнаута не отмоет этой дряни. И засранец это знал. Зна-ал, гад, просто чувствовал. И лишь самовлюбленно растягивал пытку — минута за минутой, как маленькая вечность, и неумолимо ближе и ближе к порогу безумия… Он выжидал, как терпеливый зверь в засаде, пока жертва сама кинется в лапы своей погибели. И она всегда кидалась. Даже когда трезво осознавала, что так делать нельзя, что можно развернуться и спастись в ту же секунду. И ведь он никак, даже совсем чуть-чуть, не повлиял на ее разум (и дело вовсе не в иммунитете). В этом просто не было нужды. Вся соль в натуре. И дурном воспитании, да. Что сказать, он был искусным хищником. И еще более одаренным надзирателем. Таких бы да побольше в наши тюрьмы… Ведь сильнее всего пугает не тот пыточных дел мастер, который, плюясь слюной и бранясь, хлыщет тебя кнутом, а именно тот, который, притащив с собой всякие плоскогубцы для выдергивания ногтей, пальцедробилки и штыки, нежно улыбаясь, нашептывает, каким адским мучениям собирается тебя вот-вот подвергнуть. И такое бывало почти каждый раз. Эта долгая-долгая пытка, натягивающая страсти до предела, чтобы потом все сорвалось к чертям в водоворот исконной дикости и зверсвтва. Вот она, сбывшаяся мечта среднестатистической скучающей девочки-подростка при строгом режиме Империи… «Секса нет, но есть любовь» Пф, ага, конечно. Но мои мысли бесцеремонно прервали. Я резко дернулась и выпрямилась, когда тяжелая металлическая ладонь легла мне на плечо (для человека, инкрустированного просто астрономическим количеством искусственных частей тела, он ходил слишком тихо и это напрягало). Вот так. Просто какой-то гибридный полу-жалеющий, полу-циничный взгляд; ни единого слова и он поковылял на выход. Класс. Ну и хрен с ним. Зато больше нет этой гнетущей тишины и взгляда, как бы говорящего: «сама же завела эту игру» Да. Сама. Признаю. Были пути отхода, но я пошла напрямик. Чистого любопытства ради. И нашла в забытой пещере такого дракона, что мама роди меня обратно. Про сожаление, думаю, говорить и не стоит. Как только Железка скрылся из виду, я попыталась встать, но мать моя спрутоглав! Как трудно было это сделать. Так как по милости «кое-кого» я сейчас чувствовала себя так, будто на мне гопаку сплясала армия веселых дредноутов, двигаться я могла не резче старой клячи. Хотя, признаю, определенное благоговейное удовольствие и даже некую легкую благодарность мой внутренний мазохист испытывал. И черт пойми мою натуру! Столик, за которым мы «провели утро после» был частью кафешки возле внешнего фасада «Будуара» (своеобразная реклама стрип-клуба и борделя внутри) и мысль о подъеме в свою комнату на третьем этаже меня сейчас реально убивала. Нелепо поправив сползший с плеча край моей дико огромной рубашки (все, что я нашла с утра в том месте, где проснулась, где фиг знает, как оказалась) и, сморщив нос от поганой мысли, я пошла… то есть, поползла наверх. Медленно. Мучительно. Уверенно. Пока я путешествовала домой, я успела расслышать все последние новости фронта, обсуждаемые в главной зале, какие девочки и с кем вчера спали и кого повысили — на втором этаже, и как плохо влияет военный кризис на экономику рынка плоти в наши дни — на третьем. По пути меня еще засыпали кучей вопросов о шуме в моих покоях прошлой ночью, но я игнорировала всех и вся (мы в борделе, в конце концов, конечно тут шумно!) В кои то веки добравшись до своей так страстно обожаемой кровати, я рухнула в нее как подбитый корабль на край острова и в очередной раз тоскливо простонала в подушку, втиснувшись всем телом в простыни, только на этот раз скорей от какой-то навеявшей поганости, нежели от боли. Но оная никуда не подевалась. Как ни как, со мной игрались всю ночь напролет. Фраз, спрутоглавий ты сын, ты поплатишься за это! Вот в следующий раз моя очередь орудовать кнутом. Но потом. Сначала пожрать. Баранью отбивную мне, да побольше! …Умеет же гавнюк орудовать своими титановыми когтищами. Вот как пить дать, в следующий раз посоветую ему попросится на должность тюремщика!

***

А вечером, когда я проснулась, все стало намного хуже. Нет, мои «боевые шрамы» прошлой ночи уже стали проходить в плане лютой боли «в назидание за агрессивное высказывание своего мнения старшим по званию» (хотя они меня особо-то и не беспокоили, учитывая, какая у меня профессия). Просто глянув в зеркало я поняла: завтра, детка, на работу ты не выйдешь. Это существо в зеркале напоминало затраханную гарпию, а не спутницу борделя. Ну и дрянь! Осиное гнездо на голове, синяки под глазами, выражение лица как у сварливой нянечки-зэм. Это «нечто» в зеркале не то чтобы сексуальностью не блистало, оно даже на терпимое личико не походило. И это называется спутница борделя? Боль для глаз! Выдавив из себя многострадальный вздох, я поплелась на кухню за чем-нибудь горячим, чтобы потом отмокнуть в ванной (а отмокать придется долго, учитывая происшествия прошлой ночки). На заметку: сдать в прачечную простыни, ибо они дико грязные… Фи. На кухне, в вечерней тишине, свои шикарные рыжие косы заплетала Кристина, наша первая красотка, по очаровательной кличке «Лисенок». Она чуть ли не единственная из спутниц, кому я доверяла настолько, чтобы повернутся спиной больше чем на пять секунд. Остальные шлюхи здесь — наипоганейшие змеи. Если бы не мадам Розали, тут бы были сплошные кошачьи бои. — Анна, ну и ну, — мило пропела рыжая девица, кокетливо блеснув своими зелеными глазами, — ты у нас что, со смертельно опасной миссии с успехом, достигнутым чудом? Астраловы бесы, будь я мужиком, я б ее давно совратила! Не баба, а ангел. Да и вообще, совратила бы хоть прямо сейчас, только вот отдел бисексуалов у нас находится в «Вуали». — Можно и так сказать, — монотонно, как нежить, выдала я, сонно копошась на верхней тумбочке, в поисках своей любимой кружки с медвежонком. Черт. Должно быть, кто-то стырил уже. — А-а, поняла. Не миссия, а что-то поинтересней… — пропела подруга своим будоражащим разум голосом. Кажется, теперь я понимаю, почему ее сделали «ВИП услугой». Одни лишь ласковые слова с ее губ на ушко могут довести до смертельного оргазма за пару мгновений. Ей бы петь… Я с наигранным недоверием глянула на подругу через плечо. — Ты что-то знаешь? — шутливо выдала я, не скромно подмигнув. В ответ ее покрытые веснушкам щеки бодро приподнялись, когда она заулыбалась. Черт! Мой мимимиметр вот-вот сломается. — Не-ет, но я видела, как «кое-то» выходил из твоих покоев сегодня утром. — Кто? У меня много клиентов, знаешь, — наспех отрезала я, не соображая, о чем вопрос и полезла копаться в холодильнике и искать там «чепожрать». Сейчас я была как пьяная и, конечно, думалось мне туго, с резкими ежесекундными вырубаниями мозга. Пару минут спустя я нашла три штуки добротных бутербродов и нагло присвоила себе, наплевав на то, что это может быть чья-то заначка на случай атаки «ночного жора». Затем вновь вернулась к отчаянным поискам спасения для моих отсыхающих мозгов — кофе. Только, кажется, его уже выхлебали тутошние мадмуазели. — Тот самый тип, который у нас регулярно спиртное литрами хлещет внизу, у стрип-бара. Который за пять лет ни разу никого не снял, даже не загляделся ни на кого. Который к «Вуали» даже не подошел. А еще, если моя память меня не подводит, то он вроде бы как немножко твой… деловой партнер, так? — улыбаясь, констатировала Кристина. Воу, какая подробная сводка. А чего я, кстати, удивляюсь? Если пошевелить мозгами, то про «партнерство» я ей рассказала. А стремного чувака, который опустошает бутылки коньяка со сверхастральной скоростью и нихрена не пьянеет, причем, даже одним глазком ни на одну пару титей даже не поглядывает (даже на Розалину пару!), заметили практически все. Мадам его терпела хотя бы потому, что тот милостиво расплачивался за все, что отбирал у бармена. Причем ударение именно на слове «отбирал». — Ну… Да. Деловой партнер… — как-то неуверенно ответила я. Партнер… Ага, как же. Кристина как будто не знала, насколько «деловиты» наши взаимоотношения! Я скорей поверю, что мир создали зеленые ежики-переростки. — А, дела агентов Комитета. Мне, простой смертной, не понять, — хихикнула «Лисичка», с просто нескрываемым сарказмом. Затем, подбирая полы своего темно-пурпурного платья, встала и подошла ко мне, чтобы помочь. Я не могла не почувствовать на себе ее изучающий взгляд. Ну, логично же. На мне все еще была эта явно мужская и на три размера больше нужного рубашка, так что все «трофеи» были на показ. Я же старательно скрывала резкий приступ стыда за процессом заварки чая. — Драка? Спарринг? Садо-мазо? — осторожно поинтересовалась она спустя минуту, смиряя меня таким недобрым хитрым взглядом. Вот же знает и зачем спрашивает?! Но я никак не отреагировала. Верней, талантливо нацепила на лицо покер фейс и засунула неловкость куда подальше. Мы же борделе, е мое! Тут каждые полтора бабы с засосами по всему периметру шеи, а норма, это когда распахиваешь дверь в комнату подруги, которая на тот момент лихо трахаеться с клиентом, и просишь ее после всего подойти на кухню помочь с обедом! Правда, голова моя была еще дьявольски тяжелая, и что-либо сейчас изъяснять у меня не было жизненных сил. Сама пусть для себя все решит. Ей позволено. Она может хоть подглядывать за «буйством» в моей спальне, я знаю — она промолчит. Просто у девочки было свое золотое правило — не мое дело, значит, и распространяться об этом не стоит. И за это я была готова целовать ей ноги. Побольше бы таких девочек к нам. А то куда не плюнь, то везде и всюду шушушу о том, кто, где, с кем и когда что делал. У-у, змеюки. — Ты и так знаешь, — выдала я, отхлебнув немного чайку, каким-то слишком апатичным тоном, что аж самой стало как-то прохладно от такого ответа. Я нервно запила эту свою меланхолию чайком. Слегка полегчало. М-м, вкусно. Нет, все-таки, на свете мало удовольствий, могущих переплюнуть чашку карамельного чая со щепоткой корицы. Ну, разве что горячая патока. О-о да-а, вот это нектар богов. Кристи закатила глаза к потолку, нацепив на лицо наигранную иронию. Конечно же, она все поняла. Еще бы! Хоть на нашем этаже почти всегда пусто, особенно в субботние вечера, она не могла не слышать нашей перепалки; того, как по-тирански Фраз меня отчитывает «на ковре» и как я, дав волю своей либеральности, тыкая пальцем ему в лицо, высказываю все-все, что думаю о его методах. И мне плевать хотелось на его «если б я не был уверен в том, что ты справишься, я бы послал кого-то другого» с балкона кабинета Яскера! И, конечно, такие вот склоки часто кончались как-то… не так, как надо. Кристи удивлялась, как так можно. Я тоже. И удивляюсь по сей день. А я даже не знаю, жалеть или нет, что данные постельные курьезы так и остаются в рамках «деловых отношений». Агенты одного спецподразделения — ни больше, ни меньше. Хотя нет. Вру. Что-то в этом есть. Не скажу точно что, но я с уверенностью могу сказать, что, как бы громко я не орала «ненавижу!» в обычное время, прижатая к кровати я внезапно и неожиданно для себя меняла свое мнение и орала уже совсе-ем другое. И за это ненавидела себя еще больше. Ну, нельзя, нельзя вот так вот поддаваться! Но толку то? Все равно добровольно «сдамся в плен», появись возможность. Была в этих уроках послушания какая-то своя харизма. Даже в таких жестоких «наказаниях», как прошлой ночью — и пофиг, что с ног до головы в синяках и царапинах. — Он тебя так и убьет со временем, — весело выдала девушка, пока я тормозила, переваривая свои тяжелые мысли. — Кто знает, — промычала я в край кружки. — Не убил же пока… …и не убьет. Не-ет. Этот котик любит играть с покалеченной мышкой. Отпустить ее на волю, чтобы та, опьянев от свободы, бросилась, прихрамывая, бежать, а он ее цап! И снова играет, держа на грани безумия, крепко сжав в острых как ножи когтях. Фу, как метафорически. Ну, зато суть ясна. — Это… заметно, — заключила рыжая подружка, последнее слово подчеркнув недвусмысленным взглядом на мои «шрамы» на шее. Что поделать, Фраз — эта такая пакостная личность. В нем есть явное зерно садизма и тирании, где-то глубоко заложенный ген доминанта. Этакая дьявольская сущность, любящая играть в свои маленькие игры, причем, правила знает лишь он один. Приказывающим тоном скажет «на колени» и, что поделать, невольно согнешься вниз, потупив взгляд и заливаясь краской. А нет — сам заставит, даже раком поставит. Учитывая, что хватка у него стальная (причем в прямом смысле) — синяки на мне тому доказательство. Выдув остатки чая из кружки, я поволоклась в ванную более бодрым шагом. Наша ванная, кстати, была неописуемо очаровательна. Гигантская, круглая, встроенная в пол офуро. В разгаре ритуала мытья тела тут все утопало в пару, который обязательно чем-то пах: то хвоей, то лавандой, то эвкалиптом. Мадам заботилась о том, чтобы кожа ее девочек была шелковистой как крылышко бабочки и не жадничала на эфирных маслах. Сказать, что прием ванной доставил мне несметное удовольствие, это сильно преуменьшить. Это как маленький несексуальный оргазм для души. Хотя-я многие девочки не стеснялись тут в свободное время «своевольничать» наедине с собой, если вы понимаете, о чем я. Пока я лениво «варилась» в блаженно теплой воде, сонно откинув голову на бортик, я практически стала засыпать. В сознании меня удерживали анализирующие мысли того, «что за фигня вчера приключилась?!» Помню, приволоклась с его «важной» миссии мокрая, как курица, грязная, злая и голодная, как собака, еще и с порезом на спине от ножей недругов. Помню, как просверлил меня недобрым взглядом Фраз, вызвал «на ковер» к себе в кабинет под Оком. Отчитал, как мать честная, словесно надрал задницу и выставил за дверь чуть ли не пинком, ни здрасьте тебе, ни до свидания — мол, запорола заданьице, сгинь долой поскорей пока люлей не отхватила. Думала, на этом пререкания окончатся. Ан нет! Хрен тебе! Причем в прямом смысле, если вы понимаете намек. «Начальник» явился в «Будуар» собственной персоной, не побрезговав, чуть ли не сшибая дверь ко всем чертям, не дал ни пожрать, ни умыться, ни даже, блядь, раздеться! Хвать меня за шкирку и в следующий миг я уже, глядишь, в кровати хвостом к верху, как послушный цуцик, а на ухо мне так и рычат что-то нечленораздельное о возвращении долга и искуплении вины. А дальше обилие всего, от горькой злобы и обиды, до сладострастного наслаждения и благоговения, включая физическую боль, напополам со всякими приятностями, причем, все вместе и вперемешку. Вот такие у нас «деловые отношения». Выбравшись с ванной, я потерла ладонью запотевшее настенное зеркало в переодевалке, выпрямилась во весь рост и нагой покрутилась туда-сюда, прям как капризная принцесса, примеряющая платья. Не люблю глазеть на свое отражение, потому что всегда вылезает куча недостатков и комплексов. Ох, черт, я, кажется, лишний килограмм набрала! Поддавшись ближе к зеркалу и обернувшись, я попыталась внимательней разглядеть состояние моей бедной спины. Увиденное, кстати, было не таким страшным, как я предполагала. Ночью мне пару раз показалось, что с меня кожу содрать пытаются, но, похоже, это просто моя впечатлительность сыграла со мной злую шутку в очередной раз. Порез, кстати, стал успешно затягиваться. Просто этот гений вчера притащил с собой какой-то едкой гадости и, насильно повалив меня на кровать, стал «лечить» этой самой дрянью: шлепнул мне не менее двух слоев на рану, щедро порез «зашпаклевав». Понятия не имею, что это было, но орала я так, будто меня маньяк убивал, и сопротивлялась также — вон, синяки какие… Спасибо, что ли, ему сказать? А-а, хрен с ним. Это его обязанность, как бы, о моей работоспособности заботится. Затянувшись в свой любимый серый, махровый халатик длинной чуть ниже бедра, я направилась в комнату в приподнятом настроении со стойкой целью почитать чего-нибудь такого этакого хоть часть ночи и может даже принять пару клиентов. Вникать в душевные проблемы чужих мужчин аппетита не было, но почему бы не развеяться, после таких-то приключений? Да и деньги лишними не бывают (игнорируем тот факт, что бордель отбирает больше половины навара). Но, конечно, ни тут-то было — мечтам маленькой прынцесски не суждено было сегодня вечером сбыться. — Приве-ет, — притворно ласково прозвучало в полумрачном коридоре. Святые. Великомученики. За что? Вот за что? Неужели мало мне досталось? — Могла и меня позвать в баньку, — промурлыкал все тот же невыносимый до боли в зубах голос. Такой невыносимый и обожаемый. Вот, снова эта потрясающе приятная и нестерпимо ужасная пытка. Ненавижу… Чертов садист. Я прошла мимо, демонстративно не глядя на него даже мельком (хотя бы, чтобы скрыть мои красные как рубины щеки), и дерзко уселась в свое любимое кресло возле ширмы у окна. Затем уставилась на незваного гостя ожидающим, вопрошающим взглядом. Я упорно игнорировала чертов край халата, нагло обнаживший часть бедра, когда я закинула ногу на ногу. Думаю, не стоит упоминать, что почти сразу же я почувствовала его липкий взгляд, нагло ползающий по моей коже то вверх, то вниз, который так и норовил залезть под одежду. Явится, кстати, этот конкретный мертвяк мог по миллиону причин — извинится за нагоняй и садо-мазо, устроить еще больше нагоняя и садо-мазо, просто по делу или просто от нефиг делать — да их могло быть стопицот! Хотя, какой бы ни была причина — новый контракт или обсуждение переназначения отряда шпионов в другой сектор — его визиты всегда кончались как минимум наглым осквернением моего тела его загребущими ручонками. И фиг посопротивляешься! Зэм лениво подпирал плечом дверной косяк, и на меня непрестанно давил этот его свинцовый, бесстыжий взгляд. Уходить он никуда не собирался, а его упорное молчание ясно говорило: игра вновь начата, осталось только решить, кто сделает первый ход. Причем игру он заводил еще до моего появления в его кругозоре. Что? Мало вчерашнего? А вот фиг что сегодня выгорит (ага, ага, кому ты опять врешь, девочка?)! В гляделки я, конечно, сразу проиграю, но в свое личное пространство не пущу вот так вот просто. — Как спинка? — как-то подозрительно заботливо, сквозь весь свой сарказм, протянул Фраз, нацепив свою фирменную ухмылку и (черт, нет!) направился в мою сторону. Неспешно, растягивая каждый шаг, создавая гнетущее ощущение надвигающейся, неизбежной катастрофы. В нашей маленькой войне он был всегда победителем, несмотря на мои жалкие потуги дать фору. Хотя, это, скорее всего, от упорно мной подавляемого желания поддаться, которое никак не желало подавляться. — Спасибо, болит. Благодаря тебе шрам будет, — процедила я сквозь зубы и обиженно сцепила руки на груди, сверля его недобрым взглядом. Шрам, то, конечно, не им поставленный, но пищала я той ночью смачно. Будь то из-за той его едкой, примерзкой мази или его когтей, один хрен. А ведь я и вправду такая мазохистка… — Это тебе на будущее. Маленький урок. Решил, что тебе не помешает, — он неторопливо проковылял и сел на кровать напротив, упершись в меня волчьим взглядом. Ага. Хороший такой урок. Вкратце его можно обрисовать примерно так: «нефиг заваливать квесты, тогда и не будет порезов длинной с руку, тогда и не будет гадких, кусачих мазей, тогда и не будет пиздец как больно!» — Ой, да пошел ты, — наигранно равнодушно выдала я и откинулась на спинку кресла. Какая забота! Ну, прям не могу я не вспоминать сравнение с котом и мышкой. Клянусь, иногда было бы проще просто побить о его голову пару винных бутылок. Просто чтоб полегчало. Или ебнуть ему чем-нибудь потяжелее. Да. Это было бы прекрасно. И плевать на последствия. — Вот. По той причине, что мы такие буйные — меры соответствующие, — констатировал Фраз и наглейшим образом распластался на моей кровати. Меры, меры… Будто я шибко там сопротивлялась! Ну, да, было дело… Ну, подумаешь, лягалась и кусалась. Что, обязательно было придавливать меня, как тряпку и этой дрянью мазать?! Конечно, я потом визжала и брыкалась! Тоже мне, открытие… И вообще! Обязательно было трахать потом? Опустим факт, что мне понравилось. Нельзя так. Нель-зя. Вот же наглая скотина. И… Потом… … Так! Быстро взяла и отвернулась! Нечего глазеть на это… т-тело… Бесстыжая… Харе поддаваться! У нас же вроде план сегодня в королеву-неприступность сыграть, не? Я с великим трудом уперла взгляд в окно рядом, любуясь золотым сиянием далеких уличных фонарей. А боковым зрением нагло поглядывала. И в сердцах любовалась, как величайшим произведением искусства. Мать, такое отшлифованное тело да под витрину бы поставить… Так, окно, фонарики, не смотреть вон в ту сторону! — Пф, ну да, — фыркнула я, нервно сжимая рукав своего халата и покусывая губу от недовольства, вызванного такой наглой оккупацией моего имущества, да еще и таким объектом, — только потому, что нас поставили работать в паре, еще не значит, что ты мне нравишься. Ага, если он вот ща поверит этой детской враке, то я пойду и поцелую Айденуса! По-эльфийски! — Вот как? А вчера твой милый голосок доказывал обратное, — усмехнулся зэм, нагло пялясь на меня и уже откровенно раздевая глазами. — Плюс ко всему, я твой начальник. Еще с самого начала я просил тебя быть паинькой и прилежно меня слушаться. Думаешь, я так горю желанием играть с тобой в «укрощение строптивых», м-м? Вот же гад. Еще бы он не горел желанием! Малейший повод ищет, чтоб вывести меня, чтобы потом… «укрощать»… Чертов садист. — Слушай, — я не выдержала и вскочила на ноги, выставив вперед указательный палец, — ты мне не друг и тем более не любовник. Если пару раз отымел меня тут и там, то это еще ничего не меняет! Так что будь любезен избавить меня от своего присутствия хотя бы на одну ночь! Во-первых, врать себе, все-таки, ой как нехорошо. Во-вторых, я за это поплачусь. Вот чует моя бедная-бедная задница, что скоро ей влетит люлей. Тем не менее, мне было плевать. Он. Меня. Достал. По-черному. Я, порой, готова была выть и лезть на стенки, лишь бы подальше от его издевательской ухмылки и такого раздражающего непреклонного равнодушия. Но толку то, тратить дыхание на слова, которые до него (да и меня тоже) никогда не дойдут? Мой гость, однако, был непреклонен. Он только поудобнее распластался на кровати и все так же смотрел на меня, хитро улыбаясь. Многообещающе так. Кажется, ему совсем нет дела до того, о чем я тут распинаюсь. Он даже наслаждался моей раздраженностью. Ему интересно, что сделает с котом разозленная мышь. А вот это уже реально бесит и… (как иронично!) так успокаивает… Чертовщина какая-то, ей богу. — Катился бы ты ко всем астраловым демонам, а, — устало выдала я и, поднявшись, развернулась к выходу. Какое-то скребущее чувство опять завертелось внутри и желания сейчас цапаться с ним, чтобы он опять «преподал мне урок дисциплины и субординации» не было. Нет, спасибо. Вчерашние царапины и синяки пройдут не скоро. Как и память о том, какой он зверь в этом деле. Пускай я, такое животное, в глубинах души тайно всем и наслаждаюсь, я скорей убью себя навсегда, чем дам ему об этом узнать. Нет уж. Не заслужил такой чести. Он может иметь меня в постели, но это не значит, что он имеет мое доверие. Увы, мой «начальник» явился сюда не чтобы играть роль декорации на моей кровати или затем, чтобы выслушивать мои нытики в миллионный раз, и в следующий миг (черт, только не опять!) меня беспардонно прижали к стенке. Все синяки и царапины сразу же взорвались волной боли. А спина взвыла так, что, клянусь, с нее будто лезла пара демонских, шипастых крыльев. И почему же мне так везет на подобные вещи?.. Прижали меня так сильно, что и шевельнутся возможности не было. Пришлось терпеть холод стены, в которую меня буквально втиснули, терзающий щеку. В следующую секунду я почувствовала нежно-жадные, горячие губы на своей шее. Какое-то непонятное опьянение стало затуманивать разум, что даже желание дергаться стало куда-то испаряться. Ну вот, я опять сейчас растеряю все остатки чести. Хотя… Мне почему-то резко стало плевать. — Отчего ж так грубо-то? Я ведь с добрыми намерениями. Горячее дыхание обжигало кожу, что, казалось, горячее может быть только раскаленное клеймо. Далее, весьма предсказуемо, тяжела прохладная рука скользнула по моему бедру, собирая край одежды. От внезапного холодного прикосновения я содрогнулась (ненавижу холод!) и инстинктивно попыталась отпрянуть, но чертова стена не дала. Вновь нахлынула уже до боли знакомая смесь злобы и наслаждения. Пора бы мне уже начать привыкать… Но что за бред я несу? К такому привыкнуть нельзя. Нельзя и все тут. — Фрозя… — запинаясь выдала я, еле дыша от крепких тисков. — Отпусти меня, будь няшей. Хренос два он меня послушает. Скорей Яскер мне жениться предложит. — Ишь чего удумала, — издевательски промурлыкал садист, все также измываясь над моей шеей. — А хорошим манерам кто учить будет? — Товарищ… начальник… Соизвольте пустить, мать вашу! — уже более раздраженно рыкнула я, когда холодные когти нагло полезли щупать грудь. Ну, вот зачем так делать, я вас спрашиваю?! — Ну, ты прямо напрашиваешься, — опять его фирменный издевающийся голосок и новая доза целовашек на шею и уже даже спину. — Воспитайте в себе воздержание, товарищ шлибывынахуй! — отрезала я и еще раз попыталась дернуться, но, ясень пень, ничего у меня не вышло. Красноречивый легкий укус в шею стал мне очевидным ответом: нет. Не сгинет он сегодня. Еще только самое начало, а я уже могу чувствовать, как под моим халатиком беспардонно бродит его бесстыжий взгляд, а я чувствую себя с ног до головы такой низкой, грязной, легкодоступной… Хотя это уже почти привычно. И сколько бы слоев одежды на мне ни было, его извращенный разум всегда сможет меня раздеть. Вскоре его бесстыжая рука полезла шарить буквально повсюду. От накатывающих волн похоти бросало то в жар, то в холод. Нечто похожее на лихорадку стало прокалываться из глубин души. Пугающе, но так заманчиво, что становилось дико зло на себя, на свою доступность. — Пусти… меня. Вчера ж… наигрался, — каким-то слишком жалким и бессильным голосом промяукала я, что даже смешно стало как-то. Естественно, мой протест был демонстративно проигнорирован и убит очередной порцией пошлых ласк. Меня слегка грубовато схватили за бедра, больно, но не слишком, и рывком прижали к себе, очевидно и бесстыже намекая, а в шею мне впились голодным поцелуем. Нет, ну он издевается! Этот изувер еще и язык подключил. Как же ему нравится вот так меня мучить. Я только крепче закусила губу, подавляя предательский, громкий вздох, который так и норовил вырваться из груди, но, увы, часть его все же звонко отозвалась в стенах тонущей в сумерках комнаты. Ну, уйди же, гадина, знаешь, чем все кончиться! Уйдиуйдиуйди! …Бесполезно. Еще пара мгновений, и пути назад не будет. Сейчас, если сильней дернусь, может смогу положить всему этому конец. Но я, почему-то, медлю. Инстинкт самосохранения забился куда-то в самую глубокую щель, и стало нарастать какое-то совсем неестественное желание поддаться «хищнику» и приблизить начало конца. Пока путь отступления окончательно и безвозвратно не исчезнет. Собственно, как и моя совесть. Чем скорей она сгинет… Одним резким, грубым движением меня развернули спиной к стене и тут же к ней прихлопнули. Даже сквозь халат я чувствовала, как прохлада студит мои лопатки. Почти сразу же с меня нагло стали стягивать одежду, жестоко пытая жгуче-холодными прикосновениями, от которых сводила какая-то приятно-противная дрожь или даже судорога. Казалось бы, за столько лет работы в таком развратном заведении я уже должна была позабыть само значение слова «стыд» (вальяжно маршировать в чем мать родила по коридору — это в пределах само собой разумеющегося), но именно он сейчас накатывал на меня волнами, как только меня нагло обнажили. Я сразу почувствовала себя беспомощной и уязвимой, в распоряжении чего-то грозного и опасного. Какое счастье, что тут мрачно. Хотя это не особо помогало. Мой «мучитель» не стал церемониться — крепко прижал запястья, чтобы не рыпалась, и, оторвавшись от губ, принялся чуть ли не пожирать мою шею, неотвратимо спускаясь все ниже и ниже. Можно подумать, что нечто мертвое должно быть холодным и отвратительным, но черт! Вечер, вроде, прохладный, окно открыто, а дышать почти невозможно от непереносимого жара его тела. Вроде бы вчера наигрался, откуда же такой голод, будто бабу год не видел? Неважно. Не хочу знать. Воздух сразу стал какой-то спертый, приторный, даже горький, застревающий на полпути к легким. Ужасно сушило глотку и на миг промелькнула мысль, что, все-таки, в какой-нибудь ванной или на кухне было бы практичней этим заниматься. Но думать о таком сейчас не к месту. Мои отчаянные попытки выровнять беспорядочное, прерывистое дыхание не увенчались никаким успехом. Попытки вырваться из его тисков я даже не начинала. Не получится. А даже если и получится — догонит в два прыжка. Он сегодня явно намерен заполучить свое. Каким бы ни было мое мнение на сей счет… Хотя он его уже знал. Опять-таки, себе врать — плохая идея. Затем меня как игрушку кинули на кровать. Грубо. Бесцеремонно. Нетерпеливо. Смятые шелка, остуженные вечерней прохладой, веющей из окна, казалось, прожигали кожу насквозь. Свободы мне опять не дали: прижали запястья и жадно навалились на грудь. Вот теперь стало уже не до шуток тяжело. Правда, мысль о том, что я вот-вот печально помру от недостатка кислорода щекотала мои нервы всего пару секунд. Потому что разум сейчас был попран и унижен животными инстинктами. Любые рациональные мысли безнадежно гибли в водовороте дикой страсти и природного желания. Какая ирония! Эту же самую низкую похоть во мне пробуждал представитель самой образованной и культурной расы… Мне порой так першило спросить, а Фраз, случаем, с Вазилом по балам Ди Дазирэ не шастал? Я слыхала, там много всякого пошлого. Сегодня он был более милосерден, чем вчера, обозленный вестью о проваленном задании. А быть может, его просто пробило на жалость — все-таки, мне не дурно досталось. И он просто решил так вот меня пожалеть?.. Но этот вариант сразу же отпал, как только его жестокие губы припали к чувствительной груди. Нет, никакой жалости. Просто сегодня альтернативный вид пытки — не болью, а жгучей страстью. Ласки уже стали вконец бесстыжими и откровенными. — Дерзости приубавилось? — сквозь вздох выдал Фраз, ткнувшись носом между грудями и мучительно поигрывая языком. — Шел бы ты… к черту… — своеобразным ответом стал судорожный полувсхлип-полувздох, сопровождаемый легким выгибом позвоночника. Наружу уже стала выплывать вся дерзость и раскрепощенность, которой тут и так стены были насквозь пропитаны. В кои-то веки, мои руки были отпущены на свободу. В тот же миг пальцы затерялись в густых, черных, как смоль волосах. Его руки, в свою очередь, бесстыже скользили вниз, по талии, бедрам, подхватили мои ноги — я не возражала, даже наоборот. Откровенно намекая, обхватила ими поясницу, прижимаясь крепче. Слишком горячо, слишком близко, но противится выше всяких сил. Хочется взять и спросить себя: нафига ты это делаешь? На утро совесть вылезет, встанут противные деловые отношения и прочая бурда. Но я, кажется, только что заразилась похуизмом от Господина Мненасрать. И ответ на этот вопрос сгинул, еще даже не родившись. Ах, вот он, тот самый момент, когда мое «ненавижу!» приобретало совсем другой смысл и окрашивалось во все оттенки разврата. Теплые губы неспешно спустились ниже. «Мучитель» нежно обвел языком сосок, потом наглейшим образом осторожно его прикусил, щекоча губами, отчего я вконец сорвалась и застонала в голос, выгибаясь под ним и поддаваясь навстречу. Совершенно развязано, бесстыже и пошло. Стыдно должно быть, но мне не до этого. Более того — мне этого мало. Я дерзко выразила свое требование, судорожно вцепившись пальцами в размашистые мужские плечи, чуть ли не впиваясь ногтями в кожу. Хотелось что-то возразить, но слова застревали в глотке, превращаясь в судорожные всхлипы и постанывания. Наигравшись с моей грудью, он стал лениво спускаться ниже, проводя языком мокрую дорожку по животу, к ямочке у пупка, нежно впиваясь туда губами. Безумно приятная дрожь сводила все тело. Жарко стало просто невыносимо. Ужасная жалость, что никто из нас не маг — немного льда было бы сейчас очень кстати. На миг отстранившись, он уже было собрался спуститься ниже, но я его не пустила, игнорируя упорные настаивания. Дальше тянуть уже слишком невыносимо. Такими темпами можно плавно сойти с ума. Пришлось чуть ли не насильно притягивать его к себе за плечи, отчаянно требуя спасительного поцелуя. К моему счастью, Фраз сегодня был крайне щедрый. Я жадно впилась, путая пальцы в волосах, прижимаясь всем телом. Приступы жара были все также нестерпимы, а наше громкое дыхание, не удивлюсь, если было слышно этажом ниже, через распахнутое окно. Я ненавязчиво разомкнула его губы языком, игриво проникая внутрь, от чего по всему телу прокатилась жаркая волна блаженной дрожи. Сопротивления не последовало, даже очень наоборот. Меня резко и безжалостно втиснули в простынь, что даже дыхание перебило и не осталось выбора, кроме как поддаться, поддерживая чувственную и одновременно слегка агрессивную игру языками, от чего страсти стали накалятся с пугающей скоростью. Его тяжелые руки нежно скользнули под талии, слегка царапая кожу, потом на бедра, приподнимая их, а сам, как тяжелая гора, навис надо мной, заливая томным и жарким донельзя дыханием. Я сразу почувствовала себя такой маленькой и уязвимой. Снова откуда-то стал прокалываться стыд. Безумно хотелось отвернуться, скрыть лицо в спутавшихся волосах. И зачем я только все это делаю? Зло на себя, откровенно говоря. Но сейчас не время и не место играть в недоступных, пусть именно это и планировалось в самом начале. Зэм наглейшим образом убрал прочь все пряди, упавшие на лицо — настойчиво желал видеть мои глаза, мерзавец. А что в них? Разврат. Вожделение. Требование. Даже сквозь вылезшую откуда-то неловкость. Отчетливое требование продолжать. Желание все же скрыть взгляд, чтобы почувствовать себя более менее в безопасности, упорно подавлялось похотью, разгоравшейся внизу живота и разливавшейся по всему телу и даже, как казалось, пачкавшей саму душу. Тонкие руки скользнули по шее, вниз, к крепкой спине и я невольно слегка стиснула пальцы в предвкушении. Его губы нежно легли на мою шею, и я почувствовала это безумно опаляющее, прерывистое дыхание, чередующееся с хриплыми рыками. Все тело вновь и вновь окатывало волной дрожи нетерпения. Мое пожелание было ясно выражено негромким стоном, растворившимся в шумном вздохе. Не отрываясь от меня, зэм сжал мои бедра и игриво подразнил легкими прикосновениями, намекая на грозящую, тесную близость. Ужасно жарко. Душно. Дышать труднее с каждым вдохом. От навалившегося возбуждения я только отчаянно закусила нижнюю губу. Почти сразу же почувствовался легкий привкус крови во рту, хотя даже и не заметила, как раскусила ее. Та самая кровь было заботливо и жадно слизана с моих губ. Сейчас, казалось, страстей в этой самой комнате больше, чем во всем остальном борделе, а ведь до края моего уха доносились обрывки еле слышных постанываний моих трудящихся коллег этажом ниже. Но я не обращала внимания — за столько лет уже привыкаешь засыпать под чужие звуки любви как под колыбельную. Тем более, сейчас, в этот самый момент, мне было глубоко все равно, что происходит с окружающим миром. Возбуждение было уже слишком сильным и невыносимым. Я уткнулась носом в его шею, страстно впиваясь губами, и, не выдержав, на выдохе чуть ли не умоляюще простонала. — Хочу тебя. Голос уже предательски дрожал и обрывался. Я кожей почувствовала, как он краем губ ухмыльнулся на мою такую по-детски нелепо произнесенную просьбу, даже не настаивание. Самой даже смешно стало. Но в следующий миг я настойчиво подкрепила свои слова жадным поцелуем. Меня подтянули к себе одним резким движением, и я почувствовала накатившую внезапную боль вперемешку с волной блаженной дрожи, внезапно ударившей в основании живота. Он вошел резко, без всяких церемоний и весь. Я инстинктивно выгнулась под ним, бесстыже поддаваясь на встречу. Что-то безумно приятное разливалось внизу живота, распространяясь по всему телу, щекоча каждую клеточку и доводя чуть ли не до безумной, лихорадочной судороги. Дыхание вмиг перебило и я отчаянно, как выкинутая на берег рыба, попыталась вдохнуть больше воздуха, но его, как назло, было слишком мало. Движения были беспорядочными, то быстрыми, то медленными, но каждый порыв отдавался эхом блаженства в теле. В который раз поганец покупает меня этим своим трюком. Чертов садист… Глубокий и чувственный толчок сорвал с моих губ сладострастный стон. Потом еще. И еще. В который раз возникает мимолетное желание спросить себя: что ты творишь? И, очень предсказуемо, потухает в тот же миг. К черту причины и последствия. Жалеть буду потом. Руки невольно упали на простыню, сжимая ее дрожащими пальцами, судорожно и крепко. С каждым толчком внутри нарастало что-то безумно жаркое и тягучее. Каждый глубокий вход до отказа вырывал из груди хриплые и порой слишком громкие и пошлые стоны и вздохи. Все это заставляло прогибаться сильнее, откинув голову на подушку, судорожно и шумно вдыхать воздух, которого так катастрофически не хватало. Легкие горели. Безумие объяло все безвольное тело. Его руки крепче сжимались на бедрах, до боли, которая тут же глушилась очередной волной эйфории. Прерывистый рык с безумным дыханием в мою шею только подкидывал дров в кострище. Казалось, более сладкой пытки и придумать нельзя. С каждым толчком все нарастающая волна жгучего наслаждения благоговейно расползалась по телу от низа живота, как горячая патока. С каждым проникновением меня жестоко вжимали в простыню, заставляя шумно выдавливать из себя воздух. Я уже совсем игнорировала в кровь искусанную губу и покрасневшие от сильного сжатия кулаки. Разум, время, весь мир… все катится к чертям. Случись сейчас хоть конец света, мне все равно! Еще целая дюжина синяков — плевать. Угрызения совести на утро — к черту. Все, буквально все сейчас может исчезнуть. Оглушающая, сладкая судорога дикой волной пронеслась по всему телу, заставляя меня не по-человечески выгибать спину, отчаянно сжимать несчастную простынь до боли в руках и истошно на выдохе простонать, запрокинув голову. Словно удар молнии, она обрушилась на меня грозно и беспощадно. Я чувствовала, что сердце вот-вот разорвется, не сумев справиться с диким давлением. Все жизненные силы, словно выпиты жадным вампиром, стали неспешно покидать меня. Мужское тело, все это время увлеченно меня «насиловавшее», в последний раз дернулось, прежде чем покинуть мое лоно и позволить бессильно распластаться на скомканной простыне, в отчаянной попытке отдышаться. Жар покидает тело нехотя, лениво, внизу живота ощущается приятная, прохладная пустота. Я, кажется, еще долго буду ловить ртом воздух, как умирающий зверь, и восстанавливать силы, как после битвы с лютым демоном. Рядом находящаяся личность, пребывающая в таком же приятно измученном состоянии, как и я сама, благоговейно прижалась ко мне. Впервые за этот час с лишним я почувствовала прохладу, веющую из распахнутого окна, которую доселе перебивал жар наших тел. В комнате повисла непривычная, почти звенящая тишина. Я, словно ребенок, попыталась ухватиться за его шею, утыкая его носом в свое плечо. Прижала крепко, словно любимую игрушку, отпускать даже не в мыслях. — Отпусти, — лениво промычал Фраз мне в шею какое-то время спустя. — Нет. Строго, коротко и ясно. Пусть и было сказано дрожащим, обрывающимся голосом, сквозь сжавшуюся от жажды глотку. — Почему? — Ты же меня не отпустил, — все также строго выдала я. — Если ты встанешь, я замерзну, — спустя пару минут, добавила я уже более жалостливым и почти мяукающим голосом. В ответ — молчание. Он лениво прижал меня, накрывая теплым телом, и я почувствовала просто невыносимый приступ сонливости, веющий как туман сквозь его теплое сопение. Так я поклевала носом в его грудь, пока совсем не стала вырубаться. Впервые за три дня я, таки наконец, смогу с пол хрена выспаться. — Утром повторим, — донеслось до меня сквозь сонный туман, перед тем как я провалилась в теплую дрему.