Игры с Дьяволом

В утреннем свете ее кожа всегда казалась такой… очаровательной. Обычно цвета мокрого песка или чая с молоком, под лучами света она становилась будто перламутровой. Почти белой, тонкой и сочной. Казалось, хватит чуть надавить когтем, и алые бусинки прорвутся сквозь трещинки на идеальной, бумажной коже. По утрам было безумно задорно наблюдать за тем, как просыпается, ворошится, мечется в делах полусонное, обнаженное тело писаной красоты. Фроз усмехнулся краем губ в кружку кофе. Забавное животное эта Анна. Сладострастное, но не слишком умное. Любопытное, тоже. В ней сейчас горела новорожденная женщина и истошно рыдал умирающий ребенок. Глядя на себя нагую в то огромное зеркало на стене, в золоченой раме, она не видела там расцветшего тела с прекраснейшей кожей, горящей девичьим румянцем на нежнейших местах, гибких округлостей и мягких выпуклостей. Тела, незапятнанного грязью греха, жадными руками и зловонными ртами. В уме — глупое дитя. Все показывает язык чуть что, скачет по простыням и катиться по перилам до буфета, заплетает в золотые косы ромашки с лютиками, что буйно цветут под окном, и громко хохочет по поводу и без. Но Зэм видел. Видел жадный блеск обрамленных сетью морщин глаз из-под прядей. Видел сморщенные языки, облизывающие потрескавшиеся губы. Слышал жадные, скотские выдохи сквозь ноздри. Малышке то шестнадцать, а по тельцу не сказать. Видели все. Даже женщины. А она — нет.

***

Фроз находил умиротворяющее удовольствие в их уроках любви. Девчонка в занятии любовью была неопытна, занималась ею абы как, неумело, хоть и старалась. Сомнительно, что нагого мужчину вблизи видела хоть раз, хоть глазом, а о волшебстве соития знала лишь из цветастых метафор эльфийских скабрезных романов. А посему стеснялась, смущалась, краснела, бледнела, тряслась и немела при каждом движении. Боялась напортачить, но любопытною была, сравни кума. Крайне старательна, должно сказать. И внимательна. Слушала, схватывала на лету. Разговоры потребовались лишь в самом начале, а сейчас он позволял ей постигать тайное самой — аккуратно, неспешно, щепетильно. Сначала глазами — цепкими бусинками цвета меда, что хватались за каждый выступ ребра, пульс в вене, силуэт мускулы. Потом руками — сначала слегка, затем чуть сильнее, касаясь, скользя ладонями, цепляясь ногтями за бугры розоватых шрамов. Ну, а позже — губами и всем ртом, от челюсти до бедер, чтобы, наконец, приступить к штудированию всем телом. Все это делалось дрожа, второпях, немного топорно, но сквозь алеющий румянец на нежной плоти, сквозь животный страх неведомого. Так она училась смелеть, дерзать, но детская невинность, право слово, упорна и гибнуть не желала. Все интерлюдии любви ей приносили боль. Этот урок был долог, но усваивался с аппетитом, тщательно, послушно. Он уже не старался смягчиться, сжалиться — право, зачем? В первый же раз она замахала руками и отпихнула прочь черные лапы, мол «я так хочу». Будто ей подумалось, что так будет все равно, что надкусить конфету и остальную выкинуть. Недостаточно. Неполно. Так преподавалась тайна эйфории, достигнутой боем. Как неинтересна победа без крови, а охота без погони, так и блаженство без боли — ничто. А посему он позволял ей, на хладном полу, вбирать в себя сей смысл, отдаваться требованию тела биться в конвульсии, изворачиваться, вскрикивать и драть пальцами ворс ковра. Пускай трещат кости и ноют мышцы, слушай, как твое тело вопит, умоляя покончить с агонией пытки. Пускай задохнется болью и в свет проколется неистовое блаженство, что свет божества. Что разжигает голод тела, жажду души и толкает к желанию большего. Тело дико, но оно приручаемо и вскоре поддастся, как бы ни протестовало. Но разнообразие прекрасно, а в обучении — подавно. Каждый вечер он брал ее по-разному: иногда жестоко и больно, иногда трепетно и нежно, порой неудержимо бурно, а иногда — лениво. Последнее ему нравилось больше всего. Сквозь самодовольную ухмылку наблюдать, как алеет белая плоть, как мечутся по кровати огоньки золотых глаз, будто ища, за что бы зацепится. Животный страх во взгляде, и даже больше — детская мольба, но учитель жесток. Импровизация не поддается формулам и преподанным примерам, но движения приходят сами, как по наитию. Изучая, дюйм за дюймом, тело, ловкими пальцами находя чувствительные ареалы, цепкими и жадными глазами запоминая их нахождение, чтобы потом прильнуть устами. И даже боль в глубине, что вырисовывалась горящей алой кожей ниже живота, как будто стала ей привычна и приятна, даже желанна. Топорные движения учились быть мягкими, скользящими, проникновенными. «Больше страсти!» кричала звенящая тишина, и вскоре ее нарушало сбитое дыхание. Иногда оно становилось похожим на шумное сопение животного, иногда — на шорох, как от простыней или листвы. Сквозь них прокалывался певчий голос, сквозь стыд и страх — скромность каралась порывистостью, болью от когтей на бедрах, исчерченных красными полосами. И губы, подчиняясь, шире раскрывались, а тишины в полумраке свеч становилось все меньше и меньше. Она отдавалась покорно, порой как невеста в первую свою ночь бытия женщиной, чуть реже как греховное тело животного, но почти всегда — как наивное дитя. Как юная невинность, невидящая в зеркалах налитого жизненными соками тела, что бутона по весне. Порой она пыталась пылать страстью, но у нее не получалось — еще не научилась, не созрела. Да у него вся вечность впереди, и Фроз спокоен; наслаждается своим трудом, созерцая, как с каждым днем все пуще раскрывается цветок. И вскоре постели было мало. Он учил радости искать во всем: в холоде пола под лопатками, в жаре чужого тела у своего. В боли до алых разводов на бедрах, в нежном дыхании под горлом. В лишении собственной свободы болезненной хваткой железных жвал на запястьях, в безграничной свободе, данной над телом под бедрами. В удушающей близости всего тела, в прохладном и слепом отдалении прочь. В доступности и неприступности. В малой толике скромного удовольствия и лавине эйфории, что несут одна за другой… Раньше он удивлялся себе, зачем принял ее глупую затею с клиентурой. Повелся ли на плакливые глаза, или в мертвом теле взрычали животные желания? Быть может все зараз. Она была ему смешна: сладострастное животное, красивое, но не слишком умное. Любопытное. Совсем невинное, глупое, неопытное. Сей чистый холст звал к себе подобно луне, что зовет стаю. И он наслаждался процессом, превращал ее в женщину, такую, какую ему только хочется. А та — покорно училась. И с каждым днем учительства все меньше было нужно, и постигало чувство, странное, но не неприятное, что вскоре его ждет плата. Пугаться ли, ждать с нетерпением ли?.. Неведомо. Да то и не важно. Важен лишь миг, что длится вечность. Как движется мир, а двое вслед за ним. Фарфоровые тела в полумраке свечей, что сгорают в первобытном танце греха.