Игры с Дьяволом

Анна всегда боялась этих длинных, ножевидных, поблескивающих когтей, побагревших со временем от чужой крови. Она всегда боялась этих холодных, безразличных, сотни войн и смертей видевших, волчьих, желтых глаз. Всегда и везде, она боялась Его. Грохочущей махиной, сотрясая пугливые тени, он брел словно потерянный колосс в пустыне, отрешенным взглядом глядя сквозь все, куда-то вдаль, думая о чем-то своем. Такой чужеродный, холодный, жуткий. Она изучала его украдкой, как пугливый ребенок, выглядывая из-за занавеса, прикусывая пухлыми губами пальцы, нервно переминаясь с ноги на ногу. Такой странный, но такой интересный. Он ее пугал и влек. Он был похож на Вазила и, тем не менее, был совсем-совсем другим. У Вазила сияли глаза, он счастливо пел и смеялся, своими мозолистыми, но мягкими ладонями вороша ее волосы, чтобы потом, втайне от всех, отдаться вселенскому горю, добивая десятую бутыль вина. Шут днем, мученик ночью — это Вазил. А этот Восставший был иным… Само это слово отлично гармонировало только с Вазилом, ибо на его лице всегда вырисовывалась мертвенная усталость веков. Ну, а Он же был словно кукла. Живая, высокая, широкоплечая и страшная кукла, созданная каким-то психопатом-кукловодом. За ним повсюду плыло облако ледяного воздуха, а солнце будто тускнело под тяжелыми, скрежечащими шагами. Но Аня продолжала отстукивать босыми пятками в землю, тихо следуя за ним, изучая, словно пилигрим мессию. Заворожено. Напугано. Увлеченно. Робко выглядывая. Прячась в тенях. Тихо вздыхая. Втайне от себя самой, она находила в нем прелестные мелочи. То, как скатываются жемчужные капли воды по пепельной, толстой коже, под которой перекатываются мышцы и пульсируют вены, когда он умывался. Как приподнимается размашистая грудь, рвано, подрагивая, глубоко, из-за опять сломавшегося транспиранта в легком. Как легкий бриз треплет вороную гриву, скидывая пряди на высокий лоб, почти не покрытый морщинами. Как на вид неуклюжие и жуткие лапы ловко делают тоже, что и нормальные человечьи руки. Холодные и скрипучие, широкие и блестящие, с когтями, могущими вспороть кожу одним легким движением — они завораживали ее. Детское любопытство задавало сотни вопросов. А они холодные? А больно, если царапнуть? Тяжелые? Смогут сломать хребет одним нажатием? А если… легонько пройтись ими по коже?.. Мурашки сбегали по оголенной спине девочки, одновременно и от животного страха, и от… восхищения. И ей хотелось, сквозь румянец и смущенный блеск в глазах, чтобы он так и сделал… Но больше всего ей нравилось, закусив губу, посверкивая щенячьими ореховыми глазами, заставать его без маски. Жуткой, с застывшим безразличным ликом, что он носил почти везде. Орлиный профиль, строгий, но почему-то безумно уставший. Тонкие губы вечно сжаты, будто это уже вошло в привычку. Поперек левого уголка губ шла тонкая белая ниточка — едва различимый шрам. Почти всегда равнодушный взгляд в янтарем светящихся глазах, поблескивающих из-под черных ресниц. И длинный, рваный шрам на правом виске, скуле, щеке, тянущийся вниз, по шее, к ключице, плечу… Уродливый, покрытый неровной бурой коркой, он иногда немного, незаметно кровил. И всегда, всегда болел. Каждый раз, когда шальная вороная прядь легко спадала на рану, промеж бровей пролегала складка, уголки губ дергались, в глазах проносилось раздражение, усталость от вечной боли. Ей хотелось потрогать их. Провести кончиками своих тонких пальцев от самого верха и донизу, изучая каждый миллиметр. С детским интересом штудировать эти болезненные отметины тысячелетней давности, что никогда не заживут. Потом положить мягко ладонь, прижать ее легонько и с интересом заглянуть в глаза… Его лицо всегда было осаждено меланхолией и одинокой грустью, едва-едва заметной, но Аня умела смотреть. Умела видеть. Едва ли он знал, что она за ним бродит, порхает как бабочка, невесомо, едва касаясь стопами земли, чтоб не заметил, неслышно шурша шлейфом своего платья цвета малины. Выглядывая из-за углов, занавесов, плечей, она частенько воздушно трогала его строгие, сжатые губы. Невидимо проводила по подрагивающей мышце на крепкой шее. Прикусывая губу, представляла солоноватый вкус обветренных, сухих уст Восставшего, шелковистую нежность волос, если запустить в них пальцы… Он не казался ей мертвым. Просто очень-очень чужим и чуть больше холодным. Анна была уверена, что положи она руку ему на грудь — почувствует биение. Живое ль сердце там? Ей по-детски хотелось верить, что да. Иногда, когда в «Будуар» заглядывал Вазил, она украдкой наблюдала за ним вблизи, пытаясь понять, как устроены Зэм. Затем летела, не касаясь земли, прочь, скрывалась впотьмах и наблюдала за Ним, ища сходства. И чем дольше смотрела, тем более странным казался. Ей бы подойти ближе, удовлетворить любопытство, но суровый взгляд отпугивал ее. Он мог сделать больно, девчонка это знала. От представления холодных прикосновений металлических когтей она покрывалась гусиной кожей и вздрагивала. Страшно…, но как интересно! Еще он почти всегда молчал. Молчал строго, отрешенно, думая о своем. Но когда говорил, у нее не было сил стоять смирно. Пушистое облако в животе заставляло нервно топтаться на месте и задерживать дыхание, чтоб лучше слышать. Низкий, гортанный, рычащий, похожий на урчание огромного зверя голос. От него холодела спина и вяли колени, а сердце замирало на миг, будто тоже прислушиваясь. Ей хотелось его слушать и слушать, прикрыв глаза от наслажденья. Он пугал ее во всем. Гротескная статуя, чей скрежет металла порождал в подсознании чудовищ из детских страшилок о Тэпе. Но ей было дико любопытно, и посему она продолжала скользить по пятам, тихо, невидимо, тайно, засекая глазами каждый шаг, каждое движение, каждый взгляд. Девушке хотелось больше, ближе… Но это было табу. Как изваяние из черного мрамора, гордое и высокое, он был недосягаем. В очередной раз она подглядывала из-за балдахина на углу, топчась на алом ковре, тиская одной рукой край занавеса, а пальцы другой прижимая к губам. Солнечные зайчики, порождаемые игрой света на витражных окнах, шаловливо прыгали по серой коже, ласкали щеку, гладили черную гриву. Она который раз взглядом скользила по блестящему металлу, околдовано изучая эти страшные лапы. Задерживала дыхание, застыв глазами на сильной шее, где едва заметно подрагивала мышца. Трепетно переводила внимание на широкие плечи, покрытые едва заметными, тонкими, на нити похожими шрамами. И лишь какое-то время спустя, она поймала себя на том, что вот уже несколько минут он глядит в ее глаза, почти незаметно, тепло, краешком губ ухмыляясь. Непонятный бархатистый взгляд желтых, горящих, волчьих глаз, разливал странное тепло по ее телу. Дернувшись, Аня скрылась за занавесом и, как нашкодивший ребенок, поскакала вверх, в свой будуар. Там, скрывшись в глубине своей гигантской, одинокой постели, она провела ночь, прижимаясь к подушкам всем телом и тихо изнывая. Тоска закралась в тело, сердце и душу, и никакие аккуратные, тайные и стыдливые прикосновения, скользящие вниз по животу, не смогли бы унять это ноющее чувство. Слишком сильно хотелось познать, каково это — холодные когти на коже, сухие губы на собственных и тихий, гортанный рык возле уха. Вдохнуть полными легкими такой чужеродный, мужской аромат. Открыть для себя еще одну большую загадку вселенной: способен ли он любить телом? А сердцем?.. Тихонько выглянув из-за занавеса на следующий день, Аня с грустью отметила, что его место пустует. Но странное чувство не покидало ее… Пристальный взгляд янтарных, волчьих глаз, с неподдельным интересом изучающих ее, втайне, как совсем недавно делала она сама. Она и не заметила, как гротескная тень, почти неслышно отскрипывая железными ногами, брела по пятам за ней, скрываясь в тени. Вот уже который день, Фрозвару было не в тягость наблюдать за этой странной девочкой. Она боялась его, но в глазах горело неподдельное детское любопытство. А еще — совсем немножко совсем не детских желаний. И это забавляло его.