Пока ты учил меня улыбаться.

Мы все так и лежали на моей кровати. Но тут Фрэнк неожиданно спросил: - И почему же я нравлюсь тебе? Почему именно я? Я немного растерялся. -Ну. Знаешь. Ты... Ты такой... Я даже не знаю, как это объяснить. Ты естественный...ну, то есть, все люди естественны, но не в этом смысле. Ты такой искренний, такой.. Настоящий. Как будто ты из другого мира, но в тоже время ты можешь быть только отсюда и ниоткуда больше, - у меня часто такое бывает, когда в одном чувстве или ощущении смешиваются два совершенно противоречивых. Я даже не могу объяснить это самому себе, а Фрэнку и подавно. Но я очень старался, потому, что очень хотел, чтобы он знал. Я ведь такой скрытный, и Фрэнк знает обо мне ровным счетом ничего, кроме того, что я неуравновешенный, изгой, ну и рисую немного. Мне очень хотелось в тот момент открыться ему. Я продолжил: - Черт, ты... Знаешь, это как если бы ты играл на сцене перед целым залом в трупе самых знаменитых актеров, но играл бы не задумываясь, играл бы самого себя. И когда играл бы, совсем не думал о том, как ты хорошо играешь, и о том, что все пришли посмотреть не на спектакль, а на тебя, и все такое. Ты бы просто думал о том, что ты играешь. Точнее, ты бы вообще не думал. Ты бы просто играл. Это знаешь, это... Просто с ума сойти можно! И ты сам. Твое лицо. Оно мне очень нравится. Оно напоминает мне какое-то очень знакомое место, но я никак не вспомню, какое. Что-то вроде поля и может, степи. Хотя это странно – я ведь никогда не бывал ни в поле, ни в степи. У тебя такой цвет глаз. Знаешь, они цвета хвойного леса в конце осени, вот как-то так. Еще твои волосы. Они так пахнут, похоже, то есть нет, совсем не похоже, но напоминает запах опавших сухих листьев. В смысле, не гнилью, наоборот, когда они только опадают, они такие душистые, ароматные. Ты вообще сам по себе какой-то осенний. Но не такой, как осень, когда дожди идут. Все это просто ужасно трудно объяснить. Если бы меня попросили, скажем, взять всего тебя и составить таблицу, систематизировать все твои качества, характер, черты, внешность по колонкам... Я бы лучше умер, чем это сделал, вот честно! Просто ты такой.. Тебя нельзя ни к чему отнести. Это как играть с психологом в картинки: знаешь, он сажает тебя и дает большую коробку с картинками. На одной человек, на другой доктор, на третьей полицейский, на четвертой спортсмен. Потом он дает картинки с аптечкой, со скорой помощью, с полицейской машиной, с велосипедом, с мячом, с дубинкой и все такое. И вот он тебе говорит, что бы ты сгруппировал. А ты не знаешь, как. То ли по цвету синий велосипед с полицейским в синей форме и с синим мячом, то ли спортсмена и весь его инвентарь. Или может транспорт, или по профессиям. Или даже по людям: человек, полицейский, врач... Вот сидишь так, и не знаешь, что делать, чуть ли не плачешь. Вот и ты такой же. Проще просто смотреть на тебя и любить тебя, чем рассуждать, почему и зачем. Ну вот хоть ты тресни, не могу я нормально объяснить. Это трудно. Но с другой стороны так просто... Вот смотрю на тебя - все видно, только в голове все смешивается и запутываться. Лучше не думай об этом, ладно? Ты мне просто нравишься. Нравишься тем, что я не могу дать тебе конкретное определение. Нравишься тем, что вот сейчас я несу какую-то чушь в неимоверных количествах, а ты лежишь рядом и слушаешь. Просто потому что ты - это ты. После недолгой паузы я поднял глаза на Фрэнка. Он смотрел на меня с каким-то восхищением и улыбался. Я даже немного пожалел, что сказал ему сейчас всю эту ерунду. Теперь это меня смущало. Хотя с другой стороны, я чувствовал какую-то легкость, потому что наконец сказал ему то, что так долго копилось во мне. - Джерард, ну ты просто удивительный. Я ни разу в жизни не встречал людей, которые мыслят так, как ты. Настолько… колоритно, что ли. Я даже не знаю, как это объяснить. Но в одном я уверен точно. Я влюбился в тебя еще сильнее. Он нагнулся надо мной и медленно накрыл мои губы своими, теплыми. Мой мозг перестал работать, я даже не знал, как отвечать. Да я вообще целоваться не умел! Хотя, как это можно, не уметь. Я растерялся. Очень сильно. И в то же время был уверен в том, что так все и должно быть. Или не должно. Я теряюсь. Фрэнк вызывает у меня кучу чувств, причем взаимоисключающий. Поэтому я чувствую то одно, то другое, и сменяют они друг друга очень быстро. Я попытался целовать Фрэнка в ответ, но через пару мгновений он тихо хихикнул в поцелуй и отстранился, но на его лице играла счастливая улыбка. Но одно теперь меня не преследовало – то чувство, которое заставляло меня думать, что я сделал что-то не так. Я все сделал так.

***

Долбанная алгебра! Из-за последней гребаной самостоятельной, которую я написал на два, мне пришлось приходить после уроков, чтобы писать ее снова. Я рад был только тому, что этот ад закончился пару минут назад. Я шел по опустевшему коридору. Не люблю оставаться в школе дольше, чем положено, но иногда все же приходится. Плохо, когда кто-то заставляет тебя делать то, что тебе делать совершенно не хочется. Но еще хуже, когда сам себя заставляешь. Я хотел было повернуть за угол и пройти до лестницы, чтобы спуститься вниз, но тут услышал голоса спортсменов и футболистов. Лучше мне туда не соваться, а то до смерти забьют. Уже собравшись развернуться и уйти, я вдруг различаю среди других голосов один, какой-то мягкий, родной. Там Фрэнк! Тихонько возвращаюсь обратно и встаю за стенкой прямо около угла. Получается, я их слышу, а они меня не видят. Компания еще какое-то время продолжала что-то обсуждать хором, но благодаря этому я только убедился, что Фрэнк действительно там, так как его голос я узнаю наверняка. Вскоре они утихли. - Слышь, Айеро, мы не поняли, какого хера ты водишься в Уэем? Тоже голубой, что ли? А вот это уже интересно. Они собираются разговаривать обо мне. Мое тело сковывает страх. Стараюсь бесшумно дышать. Как бы они меня не заметили. - Нет, конечно,- с усмешкой отвечает Фрэнк,- это шутка. Я хочу окончательно его морально уничтожить. Эти слова меня кольнули, а напряжение внутри возросло. Но потом я решил, что он просто не хочет, чтобы о нас узнали. Хотя эта моя утешающая мысль больше походила на жалкое самовнушение. - И в чем же твой план? - спросил кто-то низким голосом. - Ну, я почти влюбил его в себя, а когда я буду в этом уверен, я подарю ему еще немного счастья, а потом брошу. Или поиздеваюсь над ним. Раздается смех. Мне стало как-то обидно от того, что эти идиоты теперь знают о моих чувствах к Фрэнку. Это было нашим секретом. С одной стороны, я понимаю, что он врет для нас. Но вы представьте - как омерзительно слышать это из уст человека, которого вы до смерти любите. -Еще ты можешь его поиметь! - Не-е-ет! Мне было бы ужасно противно. – с отвращением отозвался Фрэнк. Я начинаю нервничать. Может, я ему и вправду противен? Почему он говорит это...Говорит так...Так искренне. Так по-настоящему. Неужели, он врал мне? Просто играл свою роль? Футболисты гадко хохочут. - Ну, тебе не обязательно трахать его. Можешь раздеть этого пидора, привязать к стулу и сделать кучу фотографий, которыми потом будешь шантажировать! - Или заставь его отсосать тебе! Я почему-то представил себе, как это делает Фрэнк. Как сначала он лежит со мной на кровати, крепко прижимая к себе, тихо разговаривает со мной обо всякой всячине. Как он запускает руку мне в волосы, как я глажу его по спине. Как он оставляет нежный, почти невесомый поцелуй на моем виске. И как потом начинает грубо раздевать меня. Привязывает к стулу. Делает...то, что они предложили. Я слышу его смех. Такой же омерзительный, как и всех этих идиотов. Он никогда так не смеялся со мной. Сразу так больно становиться, так тяжело. Как будто меня заставили съесть стокилограммовую гирю. Не могу даже устоять на ногах. До меня медленно доходило. Я ведь с самого начала говорил себе, что нельзя, нельзя было, черт возьми, никому доверять! Сколько раз мне казалось, что Фрэнк всего лишь хочет пошутить надо мной. Но нет! Я продолжал идти на проводу у своих чувств. А Фрэнк этим пользовался. Я - ничтожество. Размазня. Тряпка. Медленно подношу руку к лицу. - Напои его и трахни бутылкой! Сердце сжимается. Невольно сжимаю руку в кулак начинаю кусать костяшки пальцев. - Накорми его виагрой и продай сутенеру! Порой мне кажется, что я плачу кислотой. Слезы больно щиплют кожу лица, кажется, что вот-вот и они ее растворят. Фрэнк. Он смеется. Соглашается с ними. Как я его ненавижу! Как я его люблю! Господи, если ты есть! Пожалуйста, верни мне того, моего Фрэнка, который говорил, что любит меня! Который ни за что не стал бы делать ни одну из этих прозвучавших мерзостей! Который пришел ко мне домой, что бы промыть дурацкие шрамы, которые и так прошли бы через пару дней! Который пищал резиновой уточкой около моего уха, чтобы я не грустил! Который по-доброму смеялся, когда я сдуру потрогал его синяк! Который требовал от меня не плакать больше! Который сфотографировал меня, когда я рисую... Пожалуйста... Он - самое дорогое, что у меня было. И чего у меня никогда больше не будет. Я старался не хлюпать, чтобы меня не обнаружили. Когда они закончили ржать, футболисты сказали еще что-то неразборчивое, и, судя по звукам спустились вниз. Но я слышал шаги. Кто-то направлялся сюда. Еще доля секунды, и из-за угла выходит Фрэнк, у которого от вида рыдающего меня, от неожиданности, страха и изумления глаза расплываются по лицу, как яйцо по сковороде. - Джерард... -Ублюдок! Резко разворачиваюсь и иду к лестнице. Насколько я помню, дома были лезвия. Отлично. Меня все это уже заебало. - Джерард, стой. Ты... Джи! - раздаются эхом крики Фрэнка из коридора. Да пошел он. Я не помню, как я выбежал из школы. Как прошел половину пути. Я просто закутался в шарф, закурил и окунулся глубоко в свои мысли. Мне не хочется абсолютно ничего. Только того, что я никогда обратно не получу. Но это, я думаю, и есть ничего. Скоро будет зима. Не хочу ее, совсем не хочу. Пусть это будет последний день в моей жизни. Через пятнадцать минут я уже был на пороге своего дома, я быстро разделся и рванул в ванную. Я уже твердо решил, что порядок в доме мне не понадобиться ровно, как и сам дом, поэтому я просто стал вываливать из шкафчика все, пока не нашел лезвия. Я заткнул слив в ванне и включил теплую воду. Потом забрался в нее прямо в одежде, только рубашку снял, что бы было удобнее. В глаза бросалась желтая резиновая уточка. Я долго смотрел на нее, пока вода набиралась, но потом скинул на пол. Взяв лезвие я стал подносить его к руке. Чем ближе оно находилось, тем сильнее дрожала рука, державшая его. Когда лезвие уже касалось моей кожи и обжигало ее своим холодом, я понял. Понял, что не могу. Я до смерти боюсь боли и иголок. Я швырнул его на пол, вылез из ванной и забился в угол. Какая же я все-таки тряпка. Размазня. Ничтожество. Я – ничто. Взяв в руки школьную бутылочку с перекисью водорода, я прижал ее к себе, а потом постарался обнять сам себя. Жалкое зрелище: весь мокрый, среди разбросанных вещей, рыдающий. Как же я ненавижу себя.