Женская воля

Ночь медленно и нежно окутывала Великий город – Фивы Семивратные, гордость греков по всей Элладе, запечатлённая в веках как потонувший в крови гигант и возрождённый ныне ещё сильнее и краше. В маленьких оконных прорезях домов загорался свет, люди запирали двери и расстилали постели. Ещё один день подходил к концу. Всего лишь путь солнца с востока на запад для одних, и мучительная вечность для других. Каллироя была из последних. Она могла похвастаться всем, о чём мечталось любой вышедшей из низов гречанке: у неё был знатный муж с головокружительной политической карьерой, столько денег, сколько сложно даже посчитать, большой богатый дом, послушные фригийские рабы и безграничное почтение горожан. Будь она вполне обыкновенной женщиной, о ней бы никто не знал, и, возможно, даже ни разу не увидел её лица на улице, но так получилось, что Каллироя была уважаемой последовательницей Дионисийского культа. Верная образцовая жена, авторитет для фиванского женского общества, она стала когда-то достойной вакханкой, и именно ей была предоставлена честь общаться с Богом во веки веков (ведь всё, что касается божеств, вечно) и быть частью Бога раз в два года. Сегодня как раз истекал этот срок, и она со сдерживаемым торжеством в груди рассматривала себя в зеркало: сколько морщинок прибавилось со времени последней вакханалии, насколько сильно веко нависло над её синими глазами, достаточно ли свежа и упруга кожа для грядущих священных обрядов. Конечно, в целом она была довольна результатами: её молодость ещё не вышла за порог окончательно, её глаза всё так же соблазнительно сверкали и манили, как пучина океана, и солнце за все прожитые годы едва ли коснулось своими ядовитыми лучами её белого тела. Более того, завтра все её члены напитаются жизнью, и каждая клеточка захочет кричать от переполняющей радости и ликования, завтра снова она увидит Аполлонов диск в небе, холодные горные вершины, зелёные леса и долы, и где-то вдали контур бушующего моря. Там жизнь, за этими дубовыми дверями, за каменными стенами, за мозаиками на них и горящими лучинами, за порогом, ступать за который ей было строжайше запрещено с того самого дня, как её ввели в этот дом в подвенечном платье. Два года она жила как обычная фиванка, ничем не отличаясь от любой греческой красавицы, если не брать в расчёт своевольных спартанок. Весь день она проводила в гинекее – женских покоях, пряла, ткала и вышивала, руководила рабами и ждала мужа с собрания Совета. Весь день, словно в клетке, она говорила рабам ходить по делам, покидать дом и идти на рынок, посещать агору и узнавать новости, тогда как сама она была прикована к этим комнатам, не имея достаточной свободы даже для того, чтобы называться рабыней. Стоит ли быть их хозяйкой, когда ты не можешь быть хозяйкой самой себе? Конечно, не ко всем женщинам судьба была так сурова. В бедных семьях, где едва хватало на содержание одного раба, трудящегося в огороде, некому было ходить за продуктами и водить детей на прогулку, соответственно эту роль на себя брала мать семейства. Облачившись в шерстяной хитон и строгий пеплос поверх, надев сандалии и взяв в руки корзину, она выходила из дома, стараясь никому не попасться на глаза, избегая прямых взглядов и разговоров. Словно тень, проносилась она по мужским лавкам, мужским площадям, мужским портикам. Демократия родилась совсем близко, в Афинах, захлестнула всю Грецию и поставила личную свободу на пьедестал. И только женщина осталась настолько низко, что любое её слово было эхом мужчины, любой жест – мимолётным порывом ветра. Если бы в Греции был рабский обычай опускаться на колени, первой бы склонили свою же, греческую, женщину. Впрочем, Каллироя ещё помнила сладкий привкус свободы с малых лет, когда она юной девушкой бегала к торговцам и резвилась с другими детьми. Её семья была малого достатка, она могла носить один и тот же пеплос годами, пока он весь не истрётся в пыль, и пробовать мясо лишь на крупных религиозных праздниках, когда забивали жертвенный скот. Но детство не могло продлиться вечно, и когда у Каллирои округлились груди и бёдра, а лоно покрылось юным пушком, родители стали горевать из-за невозможности обеспечить ей достойное приданое. Сама девушка по этому поводу не расстраивалась, с юношами она всегда прекрасно ладила и была уверена, что замужество как-нибудь устроится. Может быть, так бы это и случилось, если бы один нехороший случай не подпортил «товар». Каллироя тогда намеренно «заплутала» по дороге на рынок, чтобы подольше погулять и поглядеть на горожан, понежиться на весеннем солнце и, может, послушать, как юноши учатся играть на кифаре. Молодой человек, очевидно варвар из Фракии, неожиданно возник прямо у неё на пути и ловко ухватил её за запястье. На корявом греческом он что-то пробормотал про её красивые глаза и толкнул за изгородь. Каллироя и опомниться не успела, как уже лежала на земле лицом вниз, и ощупывала траву в поисках упавшей фибулы, которая скрепляла её пеплос. Фракиец справился довольно быстро, но был крайне удивлён тем, что девушка была до него невинна. Помявшись и почесав за ухом, он поправил на ней одежды, пригладил растрепавшиеся волосы и бросил ей под ноги пару монет. Казалось, девушке с таким началом взрослой жизни путь один – вступать в ряды тех, за кого её и принял варвар, но, похоже, Каллирое благоволила судьба. У девушки рано заметили округлившийся живот, так что его удавалось успешно скрывать вне дома, чтобы корить её в его стенах. Отец рвал волосы у себя на голове, восклицая: - Порченую! Бесприданницу! Глупую как собаку! Кому я тебя отдам? Мать предлагала избавиться от живота, но сама Каллироя этому активно противилась. Новая жизнь, зародившаяся в ней, казалась ей чем-то более важным, чем семейные склоки, чем невозможное замужество, чем деньги и добрая слава. Ребёнок, настоящий живой ребёнок, рос и развивался в её теле; он нуждался в каждом глотке воздуха, который она делала, в каждом кусочке пищи, которую она принимала, он зависел от неё целиком и полностью: как могла она его подвести? Неужели можно предать это крохотное существо? Убить ещё до того, как оно сможет почувствовать свою причастность этому миру? Нет, Каллироя была твёрдо уверена в том, что хочет оставить ребёнка. Родители плакали от счастья, когда волей судьбы девушка попала на глаза Демиклею – знатному фиванцу, который успешно преумножал и так внушительный семейный капитал. Демиклей был немного заносчив, немного грубоват, немного самовлюблён, но в целом, он был очень хорошей партией. Почему-то Каллироя ему приглянулась, а когда он узнал о её позорном бремени, вопреки здравому смыслу он ещё больше обрадовался и немедленно предложил свадьбу. Без особых торжеств Каллирою ввели в его дом, плачущую и стонущую так, что эти звуки были мало похожи на традиционную свадебную игру. Когда она переступила за порог, она поняла, что ей, возможно, уже никогда не придётся увидеть родной дом, милых родителей и младшего братишку. Факел, зажжённый от родительского очага, который за ней несли, потух при входе словно сам по себе. То, что происходит в спальных покоях в брачную ночь, остаётся секретом для всех, кроме жениха и невесты. Можно только упомянуть, что у Каллирои в памяти о ней осталось лишь чувство неудобства и унижения. Даже после свадьбы о ребёнке никто не говорил. Поэтому не было общественного потрясения, когда проходили месяцы и месяцы, а детский плач так и не был слышен за стенами нового дома Каллирои. Дитя родилось уже мёртвым. Мальчика завернули в полотно и уложили в амфору с широким горлом. Одна из рабынь унесла амфору за черту города и похоронила, повивальной бабке заплатили сверх меры, чтобы не болтала, и дело с концом. Демиклей поначалу казался вполне бодрым, но со временем стало ясно, что смерть ребёнка его расстроила, он брал жену беременной – он был готов в скором времени иметь детей. Теперь это было невозможно, Каллироя была сама не своя. Она не плакала, но жизнь словно покинула её тело: она просто сидела перед прялкой и монотонно перебирала шерсть, тихонько мурлыкая под нос детскую колыбельную. Спать вместе она отказывалась наотрез, брыкалась, вырывалась, начинала кричать и будить соседей. Демиклею приходилось брать своё силой, но, конечно, никому это не приносило удовольствия, и никаких результатов тоже не было. Потом Каллироя успокоилась и снова стала спокойно делить с мужем ложе, но все усилия были бесплодны. Её единственный ребёнок был погребён в паросском вине. Позже Каллироя не раз задавалась вопросом, почему Демиклей не скажет ей уходить – такую простую и короткую формулу развода. В конце концов, по греческим законам женское бесплодие является более чем основательной причиной для расторжения брака. Но Демиклей даже не думал об этом. Он привык быть бездетным мужем, привык с укором смотреть на Каллирою, напоминая ей о том, что она потеряла и что уже никогда не сможет иметь. Так как цель брачного союза уже казалась недостижимой, для них больше не было причин делить ложе, и Каллироя практически безвылазно сидела в гинекее, тогда как у Демиклея за звонкую монету всегда был согласен поработать какой-нибудь юный, но бедный красавец. Конечно, никому не было дела до того, как к этому относится Каллироя, но не сказать, чтобы ей было досадно. Ей было даже легче проводить ночи не с мужем, а со своей верной служанкой. По крайней мере, от неё больше не ждали, когда она наконец исполнит свой супружеский долг. Очевидно, Каллироя не была самой счастливой женщиной в Элладе, но, тем не менее, в её жизни были поводы для радости, главным из которых была её причастность к древним и уважаемым Дионисийским таинствам. Они были непостижимой загадкой для мужчин и сакральным секретом для женщин. Это наполняло её жизнь смыслом, она чувствовала определённую параллель между своей судьбой и судьбой Диониса, чьи страдания были невыносимы, прежде чем он смог стать Богом. С самого причисления в менады Каллироя ощущала неизменное присутствие высшей силы, и оно убеждало её в том, что и в её жизни случится что-то необыкновенное, что-то, что наконец её обрадует. И она не ошиблась. На следующих вакханалиях её словно молнией поразило. Эти глаза с необычайно широкими зрачками – две жуткие манящие бездны, эти длинные загорелые руки с тонкими изящными пальцами, яркие пухлые губы, словно облитые кровью, и волосы… Божественные, чёрные, как пережженная слоновая кость, волосы настоящей вакханки: с каждый движением упругого тела они взмывали в воздух с такой поразительной лёгкостью, словно сам Дионис притягивал их к себе невидимыми нитями. Как на малоазийском шёлке, на них отливали языки пламени в безумной оргиастической пляске, и Каллирое казалось, что если она осмелится их коснуться, то огонь перекинется ей на пальцы и всё превратится в сплошной пожар. Всё это манило девушку до невозможности, всю ночь она то и дело поглядывала в сторону новой вакханки, и когда наконец хоровод объединил их руки, ничто уже не могло их разъединить. Отныне каждые два года Каллироя и Береника всходили на Парнас не столько ради принесения жертв и воспевания Диониса, сколько ради того, чтобы взять друг друга за руки, вдохнуть любимый аромат и раствориться в телах друг друга. У Каллирои были лишь сутки раз в два года, чтобы побольше узнать о той, что перечеркнула все перенесённые страдания, поэтому знала она немного. Береника была младше её на несколько лет и была довольна браком, хоть семья у них была бедная. У неё был всего один сын, но любила она его безмерно. Она очень увлекалась ходячими по греческим полисам легендами и сказаниями, поэтому и назвала его Астианаксом. Но все эти факты существовали где-то в другом мире, и здесь, в границах их общего пространства, были неважны. Всё время они жили рядом, где-то в Фивах, но разве эта обычная жизнь имела какое-то значение? Разве кому-то нужны имена, даты, связи? Они принадлежат миру мужчин, а здесь намного ценнее то, с каким божественным упоением Береника танцует, какие исключительные узоры умеет вышивать своими золотыми руками, как блестят её глаза, когда она смотрит в сторону моря. Береника мечтала, словно Медея, плыть по солёным волнам вместе со своим Ясоном и слышать отзвуки пения сирен, безопасного для её женских ушей. Она вообще была по натуре мечтателем, и роковой огонь, который видела в ней Каллироя, не происходил из её сердца, ведь в душе она была очень кроткой и наивной, хоть, несомненно, страстной. Теперь Каллироя осматривала себя со всех сторон в зеркала не ради Диониса, но ради Береники. Когда свидания так редки, хочется быть во время них идеальными. За несколько месяцев до этого дня Каллироя тайком подходила к самому большому окну в доме и обращала своё лицо к солнцу, пока Демиклея не было дома, чтобы сделать бледность лица немного здоровее на вид. Она принимала ванны с козьим молоком, куда давила сок из лепестков роз, и осветляла волосы калийными водами и жёлтыми цветками. Десять месяцев она шила и перешивала себе платье, в котором пойдёт к алтарям, для которого она приобрела настоящий восточный шёлк. Она старалась заранее продумать, что скажет Беренике, как объяснит, что каждый день просыпается с мыслью о ней и спрашивает себя, а не проходит ли она прямо сейчас мимо Демиклеева дома по дороге на рынок. Столько мыслей и признаний пролетели за два года, но ни одно не было достаточно хорошо для ушей Береники, и никакие слова из всех старых и новых диалектов греческого языка никуда не годились. Если же Каллироя находила подходящее выражение, она не могла произнести его вслух. Оно должно было родиться только в присутствии Береники, чтобы оправдать себя, без неё все извлекаемые звуки – несуразица, глупость, пустые обещания и вздор. Само имя её – Бе-ре-ни-ка – особенное, оно не должно произноситься в стенах этого несчастного дома. Оно, как и его обладательница, напоминает о заморских странах и прекрасных сказках, о великолепной египетской царевне и её волшебных косах. По легенде, царица Береника отрезала свои локоны и оставила их в храме Афродиты в благодарность богам за победу мужа над сирийцами, а на следующий день на небе появилось новое созвездие: божественный сонм принял дар и поместил его на небосвод в виде россыпи звёзд. Каждый год в месяц Агриоеий Каллироя вставала тёмной ночью и смотрела на небо в поисках Косы Береники. Она не знала астрономии и не видела никаких отличий в созвездиях на протяжении года, но ей хотелось верить, что каждый раз, просто окидывая небо взором, она хоть случайно, хоть на мгновения, может ухватить пару нужных звёзд, и это как-то почувствует сама Береника, не египетская, а её, фиванская, родная. Сегодня разглядывать небо в поисках Косы Береники было бессмысленно: это была зима, скрывающая звёзды за чёрными тучами. Каллироя глубоко вдохнула, стараясь унять волнение перед свиданием, но попытки успокоиться только яснее давали ей понять: ей есть, из-за чего волноваться, следующая ночь будет стоить всех тревог. Нужно было поскорее лечь спать и забыться. Её рабыня Криптиата проверила огонь в очаге и расстелила ложе. - Я разбужу Вас завтра на рассвете, госпожа. Завтра у Вас большой день. - Да-да, спасибо, Криптиата. Если будет что-то нужно, я тебя позову.