German Horror Story

Ветер гонял по двору пожухлую листву. Слепые солнечные лучи зимнего светила пробивались сквозь окна, проникали в щели, искали кого-то. Но того, кого они искали, больше в этом доме не было. Больше не было того, кто притягивал к себе тепло и свет. И в этом был виноват тот, кто больше всего его любил. Это такой закон — закон вечной подлости: мы причиняем боль только тем, кто нам дорог. - Прости, - прошептал Тилль и, закрыв тетрадь, встал из-за стола. Тилль спустился вниз. Он по-прежнему вздрагивал от каждого шороха, от еле уловимого звука, исходящего из стен. Но он больше не боялся, только неприятный осадок остался. Как пепел, устлавший все полы после пожара. Неприятный, безвкусный и бесцветный осадок на дне бокала, наполненного раньше его жизнью. Теперь бокал пуст, на дне его пепел, и больше не заполнить его тем терпким вином, что кружило голову. Тилль теперь знал все шорохи, все звуки – сам голос этого дома. Он знал поименно все тени, что шептались в коридорах, что прятались от него, любопытно выглядывая из-за углов. Он теперь многое знал и знанию этому не радовался. Оно забрало у него самое дорогое, забрало его личное солнце. И слепые упрямые лучи, заглядывающие в окна, никогда его не заменят. Дом изменился с тех пор как и внешне, так и внутренне. Он будто обрёл покой, но это было не так. Ничто не ушло, никто не ушёл. Все скелеты и призраки остались здесь, все тайны по-прежнему хранились в дневниках, лежащих в коробках и спрятанных в самой дальней кладовке. И боль в боку не оставляла Тилля, но эта боль была его связью с реальностью. Когда он касался шрамов, оставленных ему Рихардом, он вспоминал, зачем так поступил и почему всё закончилось именно так. Тилль верил, что у него не было другого выбора. Он зашёл на кухню. Белла стояла у плиты, близилось время обеда. Её животик уже был заметен под лёгким платьем. Она повернулась к нему и улыбнулась. Он попытался улыбнуться ей в ответ. Подошёл и обнял сзади, целуя в макушку. «Она носит нашего ребёнка, Рихард. Он будет похож на нас, и он будет тебя любить и ждать. Мы все будем ждать тебя, сколько потребуется. Возвращайся», - он повторял эти слова про себя, как мантру. Тилль верил, что однажды Рихард вернётся в свой дом. Потому что он ждал его — дом ждал своего хозяина.

***

За окном кружились снежинки, они танцевали свой праздничный вальс. Кажется, сегодня Рождество. Но он точно не знал. «Они холодные и мокрые, они тают, оставляют на щеках слёзы», - думал он. Он уже очень давно не плакал, так хотелось ему этого, но ничего не получалось. И ему хотелось хотя бы этих ложных слёз, но ему нельзя выходить на улицу, ему нельзя выходить за пределы этой комнаты. Ему нельзя жить. Так было решено тем, кого он считал этой самой жизнью. Рихард сидел на кровати, выпрямив спину, положив руки на колени. Он сидел и смотрел в небольшое окно. Его нельзя было открыть, разбить, а по ту сторону ещё и решётка — излишняя предосторожность или дань уважения прошлому, ведь это всё-таки закрытая психиатрическая клиника для душевнобольных преступников. Рихард спрашивал себя, когда он из жертвы превратился в преступника. Но на этот вопрос ему не могли ответить ни снежинки за окном, ни белые стены, ни свет из-под двери, ни санитары, ни врачи, ни сам он — никто. Ответ был спрятан там, в глубинах дома - в глубине сознания того, кто был его жизнью и кто стал его единственным врагом. Первые месяцы здесь Рихард не мог мыслить, не мог ничего. Но он успокоился, он взял себя в руки. И появилось то, что он возжелал с невероятной силой. Он должен вернуться в дом, должен найти ответ на вопрос. Он должен взглянуть в глаза тому, кто разрушил его жизнь. А за окном кружились снежинки, таяли на чьих-то губах. И где-то далеко поскрипывал тихо дом, впитывая в себе запахи хвои и печёных яблок, слушая новорождённый крик своей новой истории. To be continued...