Удержать Птицу

9 сентября, 1908 Когда Букер вошёл, Анна была одна в ателье. Он это знал, потому что она пела по-французски, а пела она обычно только в одиночестве. Как всегда, тут был беспорядок, и Букеру приходилось перешагивать через папье-маше и заляпанные краской тряпки. Картину, над которой она работала, он видел впервые. - Чем это будет? - Спросил Букер, и Анна вздрогнула, резко обернувшись к нему. - Не подкрадывайся больше, - бросила Анна, повернувшись к Букеру спиной. - Я не помню, чтобы я приглашала тебя сюда. - Я всего лишь поинтересовался насчёт картины, - мягко сказал Букер. - Это не причина огрызаться. Молчание было ему ответом. Анна макнула кисть в цвет на палитре и сделала темный мазок. - Анна... я подумал над тем, что ты сказала. "Воистину?" - вопрошала расправленная спина Анны. - Я понимаю, почему ты ушла. Правда. - Да? - Тихо спросила Анна, - это было после первого раза, когда я застала тебя читающим мой дневник? Или было это во второй раз? Тебе понравились мои последние зашифрованные записи? - Анна... - А, шифр тебе не понравился! Но когда я отмычкой открыла свою собственную дверь, где ты меня запер - разве это не было весело! - Я волновался за тебя! - Нет, - ледяным голосом сказала Анна, обернувшись. - Ты запер меня. В этом есть разница. - Ты не слушала меня! - Я слушала тебя. Очень внимательно, ни разу не прервав. Но я просто не соглашалась. Букер пытался успокоить себя и почти ровным голосом спросил её: - Но ты понимаешь, почему я это сделал? Анна устало отложила палитру с кисточкой и натянуто улыбнулась: - Давай, я перечислю твои аргументы. "Мне не нравится рожа твоего босса" - раз, - Анна начала расхаживать, не глядя на Букера, и добавила, - если ты прервешь меня хоть раз, то наш разговор закончен. - Итак, "рожа босса" - раз. Несомненно, он хочет развратить меня. Но не он единственный! Мои новые покровители тоже развратники - второй аргумент. Я знаю, что далеко не все альтруисты или ценители искусства, - Анна остановилась. - Но ты видел и знаешь, что я не беззащитна. И не смей считать меня ребёнком. Букеру хотелось потрясти её за плечи. Ей шестнадцать лет! - Мой босс меня использует - третий аргумент. Самый лучший из всех, кстати, ведь он полностью соответствует правде. Да, я знаю, что продавая мои картины в своем магазине, он забирает себе полагающуюся ему долю. Мою же помощь в своих картинах он редко упоминает. Но я считаю наш обмен равноценным, и наша сделка затрагивает только нас обоих. Твои советы приветствуются - то есть, приветствовались - но это моё и только моё дело! "Ты вляпалась в практически рабство, - хотелось ему прокричать. - Ты не видишь этого?! Я твой отец и это ещё как моё дело!" - В-четвёртых, ты моя дочь, и ты принадлежишь мне. Не смей уходить. Не смей влюбляться. Не смей умалчивать секреты. Я люблю тебя. Не смей забывать - когда я наказываю тебя, это любовь. Букеру было больно дышать. - Отец. Ты видишь во мне сейчас что-то странное? - Анна остановилась перед ним, и в её голосе было сочувствие. Букер не понимал, к чему она клонит, но послушно взглянул на неё, медленно осмотрев сверху вниз. Волосы, стянутые назад. Фартук, заляпанный краской, и под ним длинная юбка. Кофта с закатанными рукавами. Короткие ногти в краске. Она выглядела красивой даже так. Но Анна была права. Какая-то мелочь, что-то было странным. Давая подсказку, Анна подняла подбородок, обнажая шею взгляду. Медальон... На нём была видна клетка. - В тот день, когда я ушла, я призналась себе в чём-то. Мир состоит из клеток, и если я останусь, то я застряну в самой первой. - О чём ты... - прошептал Букер. - Ты хочешь, чтобы я была всегда с тобой - твоя верная и безупречная дочь. Потом мне придётся стать верной и безупречной женой, хочется тебе этого или нет. Но проблема в том, что я повреждённый товар, - Анна с кривой улыбкой помахала отсутствующим мизинцем. - Покалеченная рука, острый язык и слишком высокое самомнение... Даже если мне повезёт с мужем - а мне не повезёт! - я не прощу себе или ему, что забросила мои мечты. Либо я сломаю эту клетку, либо она сломает меня. - Но проблема никогда не была в тебе, Букер, - сказала его дочь. - Проблема в том, что я родилась женщиной, и мир приберёг для меня мириады клеток. Женщине нельзя заниматься чем-либо, если за ней не присматривает мужчина. Это ателье, - Анна развела руками, - моя вторая клетка. Никто не принимает картины женщины всерьёз. Никто не слушает меня, и дело не только в моем возрасте. Взгляд Анны - как всегда - был слишком серьёзным и взрослым. Букер сморгнул и опустил голову. - Скоро я найду себе другую клетку. Это моя последняя картина... по крайней мере, последняя картина, нарисованная чужими красками. - Анна, - сказал хриплым голосом Букер, - я никогда не хотел видеть тебя в клетке. - Я знаю, - в глазах Анны блеснули слезы, несмотря на улыбку. - Я знаю. Но ты... ты не можешь по-другому. Это самое худшее. Если ты обнимешь меня, то ты задушишь нас обоих. В их молчании звучали гнев и боль, сочувствие и горечь, вина и просьба. Букер развернулся, чтобы уйти. Половицы скрипели под его шагами, и каждый шаг был как последний, а на плечи будто навалилась гора. В её словах была правда, которую было невозможно отрицать. Но, ведь, когда его дочь была младенцем, Букер дал обещание: что он никогда её не отпустит... 7 июля, 1909 Зал был почти полон. Пусть деревянные сиденья были обиты лишь дешёвым плюшем, узор на подлокотниках создавал хотя бы иллюзию роскоши. Это относилось ко всему помещению: люстры с электрическими лампочками, жёсткая красная ткань занавесей и скрипящий занозистый паркет. Тем не менее, все места были распроданы, и то, как Букер получил билет, и кто ради этого должен был умереть, было темой, которую он предпочёл бы не поднимать (вообще-то обошлось без смертей, но от этого приятней история не становилась). Он сидел на последних рядах, прямо за женщиной в гигантской шляпе с синим пером. Любой другой на его месте, скорее всего, возмущался бы или пытался пересесть, но Букера это не беспокоило. Если бы только ему повезло с другими соседями, как с этой леди - слева был засыпающий старик, который, похоже, не понимал значения слова "личное пространство", а справа слишком словоохотливый и упитанный мужчина. Букер отвечал односложными предложениями, если вообще снисходил до ответа. В помещении было слишком тепло, а Букер и так ненавидел ждать. Дурацкие вопросы соседа, пронзительный смех женщин и запах чужого пота раздражали постепенно больше и больше, так же, как в один момент проступает кровь, если ободрать руку наждачной бумагой. Но, наконец, кто-то начал открывать красный занавес, точнее, его левую половину. Правая полоса застряла и лишь после нескольких отчаянных рывков поддалась и отъехала в сторону. Были слышны лёгкие смешки. "Зрелище только началось, а публика уже развлекается", - с недовольством подумал Букер. На сцене были два человека - виолончелист, сидевший позади, и сама певица. Люди утихли, когда прозвучали первые ноты, если не из-за уважения, то хотя бы не желая испортить развлечение, за которое они заплатили. Потом в мелодию безупречно влился голос. Пела Аннабель, конечно, на французском. Букер отклонился назад и слушал, полуприкрыв глаза. Ему не нужно было видеть Анну, чтобы отчётливо представить, как она выглядит. Чёрные кудрявые волосы. Правая рука прижата к юбке, чтобы спрятать мизинец среди складок. Блестящие глаза. Она вложила всю свою душу в песню. Букер не понимал ни слова, но там звучала мольба и страсть, которую было невозможно не заметить. Её голос поднимался до высот, чтобы потом упасть почти до бархатного шёпота. Сжималось его сердце в неге или боли - он не мог различить. - Ну что за штучка, - тихо сказал мужчина справа. Букер открыл глаза. - Я ведь говорю чистую правду, - сосед обращался прямо к Букеру. - Немного щупловата, на мой вкус... но формы есть. Что же в ней такое, эдакое... Букер сжал подлокотник, обернувшись к нему: - Заткнись, иначе я сам заткну твою пасть. Мужчина вздрогнул и пробормотал себе под нос: - Ради Бога... было бы с чего начинать ссору... Но это не было его последним словом. Едва слышно мужчина продолжал разглагольствовать сам перед собой, так что Букер понимал лишь отрывки. - …явно приходит не впервые... скромничает, ишь ты... но какая шейка у неё... На лбу Букера вздулась вена, но он старался игнорировать эту свинью. - …небось, ухажёры толпами... может, зайти после... небось, не отобьётся... хе-хе... Букер замахнулся и врезал, даже через красную ярость слыша треск ломающегося сидения. Запах духов казался чуждым, как и всё остальное в этом помещении. Похоже, салон был женской территорией, и Букер был не в своей тарелке. Со стульев свисали платья, на столах разбросана бижутерия и макияж. Краска на стенах потрескалась и местами осыпалась, а в дальнем углу стояла стремянка, и лежали инструменты. Букер не мог перестать ходить туда-сюда, нервничая. Дверь бесшумно открылась под рукой Анны, и, когда она столь же осторожно закрыла её, Букер начал извиняться: - Анна, я... Она устремилась к нему и дала такую пощёчину, от которой прозвенело в голове. Букер в шоке уставился на неё. - Насколько ты должен меня ненавидеть, если так успешно делаешь мою жизнь адом! - Анна с трудом удерживала гневный шёпот. - Ты знаешь, что ты наделал?! - Испортил твоё представление, - выдавил Букер. - Представление, ха! - Анна оскалилась в насмешке. - Среди зрителей сидели журналисты! Заместо моего номера они будут писать о гораздо более увлекательном для высокого общества мордобое и твоем побеге! - Анна... ты не должна была меня скрывать или помогать мне. Твоя репутация... - …и так идёт к чёрту! Не в последнюю очередь - благодаря тебе! - Анна сглотнула и опять постаралась понизить тон. - Там были не только репортёры, Букер Девитт! Там были уважаемые ценители искусства и сценаристы опер, чьи турне проходят по всей Европе! Мне даже обещали... Анна прервала себя, отведя взгляд. - Обещали что? - Букер сделал шаг вперёд, - Анна, что они тебе обещали? Париж? Отвечай мне! - Разве это важно? - Тихо произнесла Анна, отвернувшись. Её плечи начали содрогаться. - Моя карьера... разрушена. Она подошла к столу и оперлась на него руками. Букер слышал, как она плачет. - Анна, мне очень жаль... но это к лучшему, поверь мне... Когда Букер приблизился к ней и положил руку на плечо, Анна резко обернулась и ударила его гаечным ключом в висок. Букер очнулся на полу. Схватившись за стол и подтянувшись вверх, он увидел в зеркале синяк на скуле - памятку о драке - и шишку на голове - памятку об Анне. Он надеялся, что это не останется последним напоминанием о ней. На столе была записка, которую Букер прочитал: "Отец, я сожалею о том, что мне пришлось так поступить. Но ты не отпустил бы меня иначе, и я не могла рисковать, уповая на противоположное. Я покидаю Нью-Йорк, и тебе не удастся меня остановить." Букеру хотелось разорвать или бросить послание в сторону, но он удержался и засунул его в нагрудный карман. Потом он пинком открыл дверь, нисколько не беспокоясь о том, что его ищет полиция. Букер не мог пробежать весь путь до доков, но, тем не менее, попытался это сделать. У него кололо в боку, и он уже начал задыхаться к тому времени, когда услышал первые крики чаек. Последние кварталы Букер пересёк, переходя с трусцы на быстрый шаг и наоборот. Порт. Теперь что? Букер взял первого попавшегося чиновника за грудки, спрашивая, где пришвартованы пассажирские корабли, которые сегодня отбывают в Париж. Когда тот с недоумевающим видом ответил, что в Париже нет порта, Букер чуть не накричал на него, что ему всё равно. Корабль, отбывающий во Францию, был в четырнадцатом доке. Уже пробиваясь через толпу, Букер понял, что не успеет. Слышался прощальный гудок, люди махали платками, и было слышно жужжание мотора. Он продолжал двигаться вперёд. В конце концов Букер достиг ограждений у края дока. Между ним и кораблём было как минимум два метра расстояния. Как безумный, он отчаянно кричал имя Анны, и не менее безумным был тот факт, что среди бесчисленных пассажиров он действительно различил фигуру дочери. Вся бледная и с безразличным выражением лица, Анна смотрела, как отец бушует на земле, не подавая знака, что слышит его. Корабль продолжал следовать своему курсу, постепенно удаляясь. В глазах Анны - он знал это - отражались пронзительно-синее небо и равнодушно улюлюкающая толпа. Хор волн был неумолим. Наконец утихнув, Букер сжимал поручни до боли в костяшках. 17 августа, 1909 Отец. На этом начиналось и обрывалось письмо. Элизабет потёрла переносицу и опять поднесла ручку к листу бумаги. Так она замерла, пока её взгляд рыскал по столу, будто в поисках подходящих слов. Их не было. В конце концов хорошие манеры продиктовали ей продолжение. Я пребываю в безопасности и среди хороших друзей. Мой выбор нового места жительства так же предсказуем, как и очевиден - Париж. Её рука дрогнула, и волнистая линия испортила письмо. Элизабет в раздражении смяла листок и взяла новый. Путешествие было долгим, но лёгким. Мой номер был уютен, и я не страдала от морской болезни. Разговоры с другими пассажирами помогли скоротать время. Я сожалею о том, как мы расстались. Элизабет спохватилась вовремя, едва не написав своё новое имя. Она слишком вошла в роль. Аннабель. В этом слове она будто видела свой детский почерк, и это тоже раздражало её. Прочитав всё письмо сначала, Элизабет отдалённо отметила, что лишь в первом слове был хоть какой-то намёк на искренность. Тем не менее, ничего не изменить. В комнате царил сумрак, а в её теле приютилась усталость. По щекам текли слёзы, но они не капали на бумагу и тем более не могли достигнуть отца. 15 сентября, 1909 Букер спросонья опрокинул пустую бутылку, которая, чудом не разбившись, покатилась по полу. Стук в дверь отзывался болью в голове, и он простонал, приложив запястья к глазам. - Прекратите! Я не открою... да хватит уже стучать! Кто... что от него хотели? "Долги, - смутно промелькнула мысль. - Но я давно их оплатил", - вяло возразил Букер самому себе. - Девитт, - рявкнул кто-то за дверью. - Отстаньте! Просто оставьте меня в покое! - Иди к чёрту. Это Генри. Букер, застыл, и даже боль утихла на секунду, чтобы затем вернуться с новой силой. Будь он всё ещё пьян, он заскулил бы от ненависти к себе. Но он был трезв и мучился от похмелья, потому Букер открыл дверь, чтобы хотя бы прекратить этот отвратительный стук. Букер и без сочувствующего взгляда Генри знал, что выглядел как дерьмо. Он отвернулся и опять сел за стол. Генри устроился на стуле напротив. Молчание не было для него новым. Это всегда было любимым средством коммуникации Генри. - В баре мне сказали, что тебя уволили. Ты сломал руку клиенту. "Что ещё они сказали? - Подумал Букер. - Что я вёл себя как зверь? Что это было последней каплей после череды пропущенных дней и пьянства на работе?" - Едва нашёл тебя. Букер пожал плечами. Мог и не находить. Генри не выглядел раздражённым или усталым. Терпеливость, как у проклятого святого. За все эти годы он остался единственным человеком, который хотя бы попытался найти Букера. - Рассказывай уже, - сказал Генри, отстранёно разминая шею. Букер со вздохом отклонился назад и расставил ноги шире. Послышался звон, когда он задел ботинком бутылки. Машинально взглянув на них, он заметил, что одна была еще наполовину полной. Генри вынул её из руки Букера и с размаху выкинул из окна. Она разбилась с тихим звоном. Букер протёр глаза. У него было ощущение дежавю. - С чего ты хочешь, чтобы я начал? - голос Букера был хриплым. - С азбуки Морзе, - не мешкая ответил Генри. Лицо у Генри было не особо выразительным - одно и то же выражение лица на все случаи жизни. Но после стольких лет Букер научился различать оттенки его настроения. Не любопытство, не забота и не встревоженность. Печаль. - Семнадцать лет назад, - начал Букер, - у меня были долги, которые я не мог оплатить, и дочь, которую я мог только потерять. - Я был ходячим мертвецом, который нёс на себе ребёнка. Мой долг - тикающей бомбой. Но мы не отпустили друг друга и выбрались - вдвоем, - Букер оборвал себя, понимая, что его слова имеют мало смысла для слушателя. - Дай мне начать заново. Аннабель Девитт. Мать мертва, отец - пьяница, игрок и убийца. Вся история - от начала до конца. 23 сентября, 1909 Когда Букер метался во сне и просыпался лишь для того, чтобы его вырвало в ведро, и затем, как дохлая рыба, лежал на своей кровати, он узнал, что его ад состоит не из огня, а из воды. Дело было не в морской болезни, над которой дружелюбно шутили другие моряки. Дело было в страхе - и в его кошмарах. Это были тихие, почти мирные сны, когда он опускался на дно океана, лавируя среди лесов водорослей и пронзая стада рыб. Вода наполняла лёгкие, и его дёргающиеся движения спугивали жителей моря. Букер задыхался, и после нескольких минут агонии приходило облегчение - смерть. Ему снилось, как священник, который чуть не провёл его крещение и не омыл его грехи, схватил его за плечи и погрузил с головой под воду. Через мутную воду деревенской речки было видно его милосердное лицо. Букер вдыхал грязь и свои грехи, чтобы теперь, когда не осталось ничего святого, умереть. Другой сон - его тень приблизилась и вырвала руку Анны из его собственной. Потом существо из тьмы схватило его за волосы и окунуло лицом в мраморную чашу. Воду в ней закат окрасил в красный цвет, и это была кровь, которую Букер ощущал на языке. Он задыхался смертями тех, кого он убил и кто были невинны. Невинны! Это чаша не могла бы вместить их кровь. Букер не мог кричать во сне, но попытался, когда боль пронзила осколками его разум. Давление бесчисленных тонн воды ломало его кости и заставляло вены лопаться. Он был дезориентирован, потерян, но голос Анны звал его... Если Анна ненавидела клетки так, как он ненавидел воду, то не удивительно было, что она сбежала. Это была мысль на уровне интуиции, даже не сформулированная в предложение. Но одновременно Букер ощущал, что он и она были разными. Анна могла найти ключ к своим клеткам, ведь не она создала их. А Букер утонет в водах, когда волна прошлого нагонит и покроет его с головой. Он умрёт, утопая, как умирал всегда. 6 октября, 1909 Букер слишком долго видел в Париже обидчика и аррогантного похитителя его дочери, но они смогли примириться друг с другом почти за неделю. Это был город как город - со своими трущобами и барами, операми и музеями. Можно было понять восторг Анны, но провозглашать его врагом было нелепо. Не проходило и дня, чтобы Букер не ощущал себя идиотом и - что гораздо хуже - иностранцем. Мало кто говорил по-английски, и это делало поиски Букера похожими на комедию. Он должен найти новенькую певицу, внешность которой он не может описать на французском и тем более не может показать её портрет или фотографию. Генри был ангелом-спасителем во всех смыслах, и тем больше раздражало Букера то, как он транжирил деньги друга из-за своей беспомощности. Его план до сих пор состоял только в том, что, околачиваясь вечером рядом с операми и театрами, он увидит среди зрителей или выступающих свою дочь. Что случится в том невероятном случае, если ему повезёт, и он действительно встретит Анну, Букер не мог сказать. Она ударит его сумочкой и опять сбежит? Приведёт блудного отца домой и накормит, напоит, прежде чем послать его к чёрту? Но у Букера не было выбора. Отчаянная ситуация требует отчаянных мер, и его план отлично подходил под это определение. С другой стороны, Букер не ощущал себя отчаянным. Он был спокоен. Генри сказал, что чтобы удержать птицу, ему нужно её отпустить. Это звучало как та чушь, которую гадалки изрекают с мудрым видом, чтобы содрать побольше денег. Но Генри был прав, и Букер знал, что ему потребуется сделать. Чтобы отпустить, ему надо будет измениться, а насколько это сложно, Букер знал из собственного опыта. Но он не мог жить без Анны и не мог позволить себе ранить её дальше. Эта бесконечная петля должна была прийти к концу. Это был моросящий серый день, когда туман проникал в дома и мысли, одурманивая почти до транса. Если негде спрятаться от такого настроения, то почему бы не выйти на улицу? Букер едва ощущал холод, бесцельно бродя мимо кафе, магазинов и баров. Витрины с товарами мало интересовали его, но высокие и широкие окна кафе манили внутрь, к уюту и теплу. Всё равно Букер, как и ему подобные безденежные, оставался снаружи и, бросив тоскливый взгляд, шёл дальше. Так бы он и сделал, если бы вышедший посетитель не приоткрыл дверь, и до Букера не донёсся бы женский голос. На самом деле, он был не один. Кафе было наполнено людьми, и многие из них вели оживлённый разговор, и этот шум с вплетённым в него голосом Анны и был тем, что услышал Букер. В серой занавеси облаков будто внезапно появилась брешь, и показался луч солнца. Букер с быстро бьющимся сердцем остановился у окна, цепляясь за надежду, что ему не показалось, и он действительно найдёт Анну за одним из столов. Букер почти не узнал свою дочь. Она отрезала себе волосы и выглядела счастливой. С ней было несколько мужчин и женщин, одетых так же дорого, как и она, и обсуждавших что-то. Пусть они часто прерывали друг друга, это выглядело не спором, а увлечённым разговором среди друзей. Может, Анна почувствовала его взгляд, а может, заметила его краем глаза. Она застыла, глядя на Букера, не в испуге, но всё равно слишком напоминая ему загнанную дичь. Он медленно поднял руку и слабо постучал в окно. "Пожалуйста, подойди". Букер не смел войти в кафе, ворваться в её мир и тем самым, наверное, спугнуть её навсегда. Для неё было шоком видеть его стоящим тут как привидение из прошлого. Ей было нужно время. Анна натянула улыбку и, извинившись перед своими спутниками, встала. Один парень, нахмурив брови, похоже, вознамерился спросить, куда она идёт, но его опять втянули в разговор, и он почти сразу забыл про свой вопрос. С бесстрастным видом Анна подошла. Как два идиота они стояли друг напротив друга, разделённые стеклом, в то время как неподалёку находилась открытая дверь. Букер впитывал её вид, как впитывают лето, стоя на улице в мокрой одежде. Но он не забыл, зачем пришёл, и потому, сбиваясь, постучал костяшками, делясь единственной вещью, которую он умел сказать при помощи азбуки Морзе. "Прости". Прости за то, что я сделал с нами. Прости за Жавера и захлопнутые двери, прости за ссоры и крики, прости за алкоголь и то, что я тебе говорил, когда не был самим собой от страха и гнева. Анна сморгнула, узнав слово, но оставалась неподвижной. Я обещаю тебе... Букер медленно поднял сжатый кулак - не в угрозе, нет, - и еще медленнее выпрямил по очереди все пальцы, обращая ладонь к небу. Я обещаю тебе отпустить. Потом он притронулся к стеклу, надеясь, что она поняла. Никаких слов не хватило бы, чтобы объяснить, но этого... Букер молился, чтобы этого послания было достаточно. Когда Анна положила через стекло свою руку поверх его, он знал, что больше не утонет в этих водах.