Дверь в Хумгат

Солнце. Палящее, удушающее, ослепляющее… Ад наступает, когда поднимается второе. Но сегодня на моем белом небе только один огненный шар. Я сижу на этом холодном камне уже очень долгое время. Я давно перестал считать. Минуты здесь не имеют никакой ценности. Время условно, одинаковые мгновения цепляются одно за другое. Мертвая трава под моими ногами. Я слышу ее хруст, когда поднимаюсь, чтобы размяться. И ветер… Я подставляю ветру свое вечно разгоряченное тело. Он набрасывается на меня, как собака на свежую кость: треплет волосы, пытается сорвать рубашку, кусает меня, жалит. Этому миру нравится делать мне больно. Но странность в том, что я привык. Лишь какой-то одинокий нейрон бьется в панике в том участке головного мозга, что отвечает за боль. Я чувствую её горечью на кончике языка. Нужно лишь сглотнуть, и она затихает. До следующего панического приступа. Другие его собратья уже давно ведут себя, как подобает, тихо и мирно. Ждут. Ветер… Он не дает мне спуститься с холма. Поначалу я пытался, сейчас перестал. Я сижу на своем камне и смотрю на равнину, простилающуюся внизу. Желтое бескрайнее пространство. Иногда ко мне приходит Она. Садится рядом, и мы молчим. Это ее мир. Я лишь пленник. Сегодня Она появляется с другой стороны холма. Оттуда, где волны, – алые, как маковые лепестки – бьются о серый песок. Я вижу, как сгущается воздух и появляется дверь. Обыкновенная дверь, деревянная, с облезлой краской. Когда-то она была темно-синей, цвет еще проступал яркими пятнами по краям. Это всегда происходило именно так – из ниоткуда вырастала дверь, ведущая в никуда. Дверная коробка, вырванная из какого-то дома. Я вижу, как поворачивается ручка, и дверь открывается… Сегодня она вновь не одна. С ней мальчик лет пяти. Симпатичный кудрявый малыш, испуганный, как и все до него. Она ведет его к остальным. Сколько их здесь? Вчера было девять. Да, девять. Я пересчитывал их несколько раз. Они жмутся друг к другу, как замерзшие котята. Я чувствую их страх. Некоторые из них здесь уже очень давно. Они уже были здесь до меня. Не знаю как долго, я говорил, что давно сбился со счета. Этот десятый… Однажды я спросил её – зачем? Зачем ей эти дети? Я не спрашивал – как? Откуда-то я и так знал, что она убила их. Тогда она впервые за долгое время заговорила со мной. Она сказала, что Мир Паука наводнен Вершителями. Сила, заключенная в этих душах настолько велика, что может пошатнуть любой мир, даже Мир Стержня. Она засмеялась, и поднялся ветер. Тогда я впервые увидел две тени за ее спиной, и беспричинная дрожь мелкой рябью прошла по моему позвоночнику. Прошло немало вязких мгновений, пока я осознал причину. В тот день на небосклоне было только одно солнце. Только одно… Так я понял, что их было двое. И одна из них была очень зла на тот самый Мир Стержня. Чуть позже я осознал, что Вторая не всегда была согласна с Первой. Но какое мне до этого дело? Я вновь сажусь на свой камень. Ветер затихает. Время уходит. Но и до этого мне дела нет. Я жду, когда сядет солнце.

***

Моника не могла уснуть. Почти не моргая, она наблюдала, как цифры на электронных часах с еле слышным щелчком сменяли одна другую. …Утром у них сломался проектор, и пришлось доставать бумажную карту Вашингтона, завалявшуюся в шкафу. Доггетт методично разложил на карте скрепки в тех местах, где были совершены убийства. Моника слишком давно специализировалась на сатанинских культах, поэтому сразу увидела – какую фигуру образовали кусочки пластика. Перевернутая пентаграмма, сигил Бафомета. (1) Точка на карте, скрепку на которую Доггетт положил последней, была местом расположения отеля «Фэйрмон», левый верхний луч перевернутой звезды. Вроде бы, все кусочки паззла складывались в целую картину: места убийств, карточки с буквой «М», детские имена… Да и пресса хором называла убийцу «Мефистофель в юбке». Но что-то не сходилось. Эти фишки «Стратего»… На каждой была цифра, от одного до пяти. Один – это Маршал, самая сильная фигура, одна в игре. Пять – Капитан, их четверо, но они слабее. Что означала буква «М»? Это не Мефистофель. Моника чувствовала это кожей. Щелчок… Она пыталась сдерживать отчаянную энергию Джона. В их паре скептиком всегда был он, но в этом деле у него это плохо получалось. Он ухватился за идею участия сатанистов, говорил о черной магии, ритуалах, жертвоприношениях, перемещении во времени и пространстве… Он говорил о том, о чем обычно говорила она. Именно он сопоставил имена жертв. Она не увидела связи. Шесть лет назад были убиты пятеро детей: Артур, Адам, Томас, Анабель, Никки. Каждые двенадцать дней по детскому трупу. Сейчас снова пятеро: Анджела, Триша, Алекс, Натали, Ана. Сценарий в точности повторялся. И в обоих случаях из первых букв имен погибших детей можно было без труда сложить слово «сатана». Не хватало лишь одной буквы. Джон предполагал, что убийцу что-то остановило шесть лет назад. Он боялся, что в этот раз она соберет слово полностью. Что будет тогда? Щелчок… Еще одна оборвавшаяся жизнь. Короткая светлая жизнь. Время, ушедшее навсегда. Неделю назад погиб маленький Алекс Пинто, и у них оставалось всего пять дней, чтобы вычислить, чтобы понять… Щелчок… Моника не могла уснуть. В спальне было пугающе тихо. Не было слышно ни проезжающих за окном машин, ни гула людских голосов - ночь поглотила все звуки. Только часы на прикроватной тумбочке щелкали и щелкали, отмеряя минуту за минутой. Щелчок… «Время уходит», – мысль опалила мозг яркой вспышкой. Моника вздрогнула и сжалась в комок под одеялом, ощутив, как дрожь пробирается внутрь тела и сворачивается в тугой узел где-то внизу живота. Она так устала быть сильной… Слеза скатилась по щеке и впиталась в наволочку. В то же мгновение Моника почувствовала, как теплая рука обнимает ее за талию. – Что с тобой? – голос мужчины был тихим и хриплым ото сна. – Не могу уснуть, прости, – она зажмурилась и вжалась спиной в горячее тело, словно пыталась закутаться в него вместо одеяла. Теплое дыхание обожгло мочку уха. – Тебе надо отдохнуть, завтра тяжелый день. – Я не могу думать про завтра, я думаю о том, что я что-то упустила вчера. Или позавчера. Щелчок… Часы разменяли очередную минуту. «Время уходит», – Моника повернулась на спину и взглянула в глаза лежащего рядом мужчины. – Поцелуй меня, Джон. Доггетт приподнялся на локте, медленно убрал с ее лба прядь волос и нежно поцеловал в уголок губ. – Еще, – Моника обхватила его за шею, притягивая ближе. Он оставил невесомые поцелуи на ее щеках, на кончике носа, поцеловал сначала один зажмуренный глаз, потом другой. – Еще, – ее дрожащие руки пробрались под его майку и гладили мускулистую спину. – Мон, посмотри на меня, – Джон нежно провел рукой по ее щеке, – Что с тобой? Она распахнула глаза, по щекам покатились слезы. – Я не знаю… Время уходит, Джон. Поцелуй меня! Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза. Потом Джон наклонился к ней… Поцелуй… Глубокий, жадный. Попытка выпить ту боль, что сейчас стекала по ее щекам, сочилась из ее сердца. Она яростно ответила. Её пальцы впились в плечи Джона, как будто она падала и пыталась удержаться за то единственное, что у нее было. Он перекатился, подмяв ее под себя. Её бедра дрогнули ему навстречу. – Мон… – он целовал ей шею, а руки ласкали ее грудь под рубашкой. – Ещё… – она начинала задыхаться, – ещё… Джон стащил ее рубашку через голову и припал губами к ее груди. Щелчок… Моника приподняла ноги и обхватила его за поясницу, скрестив лодыжки у него за спиной. Щелчок… Возбуждение. Жар. Потребность… Стон… – Джон, я забыла… забыла тебе сказать… – Что? Щелчок… – Таблетки… Я перестала принимать их… неделю назад. – Хорошо, я понял. Джон потянулся к верхнему ящику прикроватной тумбочки, там всегда лежали презервативы, но Моника поймала его руку своей и крепко сжала. – Нет… Не надо… Я хочу, чтобы мы…хочу, чтобы у нас… Щелчок… Они оба задыхались, Моника прижала его руку к своему животу. – Ты хочешь…? – в глазах Джона промелькнуло понимание. Она кивнула и робко улыбнулась, словно спрашивая разрешения. В ту же секунду лицо Джона осветила ликующая улыбка. – Родная моя, – прошептал он и вновь накрыл ее губы своими. Щелчок…

***

Жарко… Почему так жарко? Что это за место? – Привет. Кто это сказал? «Мне страшно!» «Расскажи мне сказку». «Я хочу к маме…» Кто здесь?! – Это Алекс, он новенький, он еще боится. А ты кто? – Я это я. Я сплю? – Как это? Я сплю. А ты в моей голове. – Нет, я у тебя за спиной. Малыш… Привет, малыш. Как тебя зовут? – Я… не помню. Но Малыш мне нравится. Можешь звать меня так. А ты кто? Я Моника. Это мой сон. Почему здесь так жарко? – Тот дедушка на холме сказал, что это ад. Я его не очень понял. Мне надо подняться на холм? – Наверное. Он сказал, чтобы я тебя проводил. У тебя холодная рука. – Потому что я летал по небу. Ты умеешь летать? – Конечно, все умеют летать. Я не умею. – Ты разучилась? Никогда не умела. – Ты просто не помнишь. Ты забыла. Я вот забыл – как меня зовут. Но мне нравится «Малыш». Что еще сказал тот дедушка на холме? – Сказал, чтобы я дал тебе это. Красивый мячик, спасибо. – Ты его береги. Не потеряй. Дедушка сказал, что мой мячик поможет тебе прийти сюда еще раз. А потом ты мне его верни, хорошо? Хорошо, Малыш. Как же здесь жарко… – Дедушка, мы пришли. Седой, высокий мужчина с до боли знакомым лицом. Но это же сон, во сне всегда знакомые лица. Что? Протягивает руку, и его губы шевелятся. Только почему я ничего не слышу? – Ты разучилась? Я разучилась… – А меня ты слышишь? Тебя слышу, Малыш. – Дедушка сказал, что Она будет у Длинного камня. Что? – Я не очень понимаю, извини. Но дедушка так сказал. Кто – она? – Дедушка говорит – Та, которую ты ищешь. Она и ее Дверь будут у Длинного камня. Я не понимаю. – Ты разучилась? Да… Здесь жарко… Как же здесь жарко… – Тебе пора домой. Дедушка сказал, что сама ты не сможешь. Он сказал, чтобы я подтолкнул тебя. Извини, Моника. А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!..

***

– Мон, проснись! Моника рывком села на кровати, запутавшись в одеяле, как в коконе. – Что тебе снилось? – Джон вытирал полотенцем лицо, по-видимому, он только что побрился. – Бред какой-то… Я что – кричала? – Немного. Я испугался, что ты упала с кровати, – Доггетт улыбнулся, заправив ей за ухо прядь волос. – Упала… да уж. Который час? У нас же брифинг сегодня! – Еще только шесть утра. Мы успеем. Прими душ, я пока сварю кофе. Кровать спружинила, когда он поднялся и направился на кухню. Моника откинула одеяло и замерла: ее руки были покрыты свежими ссадинами, словно она и правда катилась по сухой траве. А в правой руке она крепко сжимала маленький красный мячик. ______________________________________________________ Примечание автора: 1. – Знак Бафомета (Sigil of Baphomet) представляет собой пятиконечную звезду с тремя вершинами, указующими вниз (перевёрнутую пентаграмму) со вписанной в неё головой козла. Знак Бафомета является официальным символом Церкви Сатаны