Una Volta in Venezia

Venezia, 1487, due notti dopo.

Он находит на кладбищенском просторе нужную фигуру слишком быстро. Вокруг — тишь, абсолютное запустенье, и светлый камзол великолепно выделяется на фоне изысканного своей траурностью склепа, и Леонардо кутается в плащ, прячась от этого выжигающего одиночества, а отнюдь не от забравшегося под воротник прохладного ветра. Идиллию прерывает лишь шорох подошв по известняку. — Вы приятно пунктуальны, messer da Vinci, — Филипп одобрительно улыбается, только завидев художника на дорожке, но Леонардо, не в силах сказать и слова, просто кивает на радушное приветствие, пытаясь унять дрожь пальцев. Почему он решил, что это именно она? Инженер бросил очередной короткий взгляд на безмолвно замершего мужчину в паре футов от него. В самом деле, ведь, судя по возрасту, его родственницей могла быть сестра, жена… …Дочь? И Леонардо чертыхнулся, загнав самого себя в клетку собственного сознания. Как оказалось, вслух, и Филипп оборачивается, одаривая растерянного Да Винчи пристальным взглядом. Художник едва заметно щурится: этот взгляд, похоже, явление семейное. И Строцци, отворачиваясь, начинает спокойным тоном, привыкшим к констатации фактов. — Это кощунство, Вы не считаете? — но он не ждет ответа, поднимая руку с указующим в даль перстом на уровень глаз. — Не одну сотню лет они хоронили своих братьев на тайных священных землях, а ее оставили здесь. Леонардо аккуратно пожимает плечом, стараясь контролировать свой все-таки слишком хриплый голос: — Это, разве, не зависело от Вас? Любопытно. Почти дерзко. Но флорентийский банкир, судит художник по одежде, только качает головой. — Отнюдь, — запинка, полная сожаления и странного, абсолютно неуместного удивления. И уже заметно тише: — Я надеялся, что они придумают что-то более достойное. Между ними просвистел, прошептав все уши, ветер, и Строцци, коротко вскрикнув, полез в карман, извлекая оттуда свернутый пополам конверт. — Я обещал материалы, — мужчина его протянул художнику. — Это единственное, что я сумел отыскать. Леонардо старается трогать плотную бумагу как можно аккуратнее, как можно более плавно, сдерживая желание мгновенно сорвать конверт и узреть содержимое. Вспомнить. Понять. Узнать, кто мог рисовать ее кроме него. Или не ее? Cazzo. — Bene, grazie, signore, — но он все-таки не может заставить себя убрать полученное во внутренний карман. И поспешно делает беззаботный вид. — Я взгляну, позволите? Безразлично пожав плечом, Филипп кивает. И, разворачивая свернутую бумагу, Леонардо кажется, что он касается Святого Грааля. 
 Это карандашный набросок, с первого взгляда — умелый автопортрет, но у Да Винчи есть серьезные причины спорить с данным утверждением. — Dio, — шепча одними губами, но отчего-то все равно слишком громко. Потому что не узнать собственную руку было невозможно. Но Леонардо не мог взять в толк, как этот «шедевр» мог попасть в руки к Франческе: в том, что это она, теперь сомневаться не приходилось. 
 Филипп подходит неслышно, незаметно, заглядывая через плечо. — Ну что, maestro, — тонкая усмешка, — не Афродита, конечно, но, надеюсь, Вы не откажете в просьбе «осиротевшему» старику? — Что Вы, — Леонардо улыбается слабо, но искренне, думая о том, что этот «старик» в силах дать фору и ему. И добавляет так, чтобы не слышать и самому: Она прекрасна. Банкир смотрит на мечтательную улыбку странно, словно что-то замалчивая, но через пару секунд отмирая, делая шаг навстречу массивным дверям. — Полагаю, Вы были бы не прочь взглянуть, где обоснуется Ваша работа. Поспешно сворачивая лист бумаги, Да Винчи отстраненно отвечает: — Нет. Однако художник сам был бы рад знать, что это: согласие или отказ. 
 Помещение радует больше благовониями обоняние, чем архитектурными изысками — глаз, и Леонардо был бы, верно, больше благодарен Строцци, если бы тот шел за ним, и у художника не было бы не единого повода не пойти, не увидеть, в крайнем случае — просто развернуться и, вернувшись домой, запереться в своей мастерской наедине с оставшейся работой. Да, только с работой. Не с искусством. И точка. Но, делая аккуратный шаг вглубь небольшого помещения, Леонардо сразу же утыкается взглядом в позолоченную табличку. Francesca Isabella Strozzi. 1464 — 1486. Riposa in pace, amicizia e lealtà. Случайности неслучайны. — Согласитесь, с последним пунктом они насколько перестарались, — голос Филиппа звучит где-то под куполом возвышающегося свода, и Леонардо раздраженно поводит плечом в ответ на иллюзию: его обладатель стоит от художника в двух шагах. — Вы пришли ко мне с просьбой всего два дня назад, а говорите со мной так, словно я знал эту девушку всю жизнь, messer. Perché? Чиркнула, рассыпаясь искрами, спичка, и в помещении, примешавшись к изысканным древесным запахам, свернулся первый табачный узор. Строцци зажал сигару между зубов, давая время легким насладиться модным европейским ритуалом, и только потом перехватил практически дамский мундштук двумя пальцами. — А Вы хотите сказать, что это не так? — Нет. Пепел бесшумно лег на холодный темный мрамор, покрытый в углах тонким слоем паутины. Солнечный луч, пробившись через тучевую завесу, заглянул в витражное окно, выхватывая из темноты богато украшенную руку. В склепе живо сверкнуло золото. — Очень жаль. Шуршащий шаг назад. — Осмотр закончен. — Стойте. Леонардо озадачен, но Строцци, кажется, вряд ли заботит что-то кроме своего увлекательного хобби. — Что-то не так? — вопрос звучит больше для видимости, чем надобности, и изобретатель хмурится. — Вы считаете, что я вру, — утверждение, но, тем не менее, вопрос, и Леонардо уточняет, не давая увлеченному сжавшимся пеплом на конце сигары банкиру вставить и слова: — Вы не видели Франческу несколько лет и считаете, что я — лжец? — Почему же, — безразличное пожатие плечом. — Я считаю, что Вы — глупец, но никак не лжец. По крайней мере, убегать от прошлого, тем самым убегая от самого себя, способны только дураки. Ветер взвизгнул в дверном проеме, словно подтверждая резкие слова, и Филипп пошевелился только для того, чтобы спрятать драгоценный фитиль от посягательств природы. Остановка сердца? Глухой, полузадушенный голос, опущенная голова, глаза, смотрящие в пол, широко распахнуты. На обветренных губах — едва заметная усмешка. — Вот и она так говорила. Несколько конвульсивных сокращений мышц и пара секунд, и на плечо ложится тяжелая рука с масонским перстнем на безымянном пальце. И улыбающийся шепот уже не там, где-то около уха, а на границе с подсознанием. — Вот поэтому ты и не лжец, — довольная улыбка. — Масоны — не тамплиеры. Мы не приучены обманывать семью, — усмешка, — верно? Ответом послужил только тихий шепот. — Зато мы приучены лгать себе. Мы слишком альтруистичны. И Строцци выпрямляется, чтобы, развернувшись на пятках, направиться к выходу. — Именно поэтому, сын мой, мы — масоны. А она — тамплиер. — Филипп не оборачивается. — Запомни это. Пепел в последний раз сыпется с мундштука на темный мрамор, а ветер выгоняет сандал прочь из замкнутого помещения. Да, поэтому они, масоны, здесь. И Леонардо делает шаг следом за Строцци. А она, тамплиер, — там. Запомни это. 
 На следующее утро в фамильном склепе стало больше на один портрет и на одну белую розу. Такую же, какую он приносил ей в тот вечер, их — последний. — Куда ты собрался? — Боттичелли упер руки в боки прямо в дверном проеме, не давая художнику, вооружившемуся саквояжем, протиснуться на улицу. — Alessandro, basta! — улыбаясь, отмахнулся от него инженер. — Мне с утра пришло письмо. Я скоро стану дядей! — Дядей? — взгляд художника был более, чем критичен. — Что я не знал о твоих родственниках? — Просто дай мне пройти, у меня корабль до Форли через полчаса. — Bene, bene. Ma aspetta, asino testardo! — Боттичелли, посмеиваясь, убийственный взгляд изобретателя все же успешно проигнорировал. Но взгляд его тут же посерьезнел. — И когда ждать тебя обратно в эти края, fratello? И Да Винчи усмехнулся своему наставнику в ответ на погасшую улыбку. — Достаточно скоро, чтобы встретиться с тобой в более лицеприятной части Италии, toro nocivi da Firenze. — Иди сюда уже, saputello! И, смеясь, друзья обнялись. 
 Однако, сжимая плечи Алессандро, Леонардо прощался не только с его язвительными комментариями и экзотичными методами лечения душ, но и с ней, той, которой, уезжая, оставлял часть своего сердца. 
 Addio, orgogliosa Venezia.